Читаем Паутина полностью

— Вы вотъ о Зо замчаніе сдлали. Разв я не согласна? Сама вижу, что Зоя никуда негодно себя ведетъ, а, въ томъ числ, и къ Симеону относится со всмъ неприлично. Но, вдь, невозможно, Епистимія Сидоровна! Никакими убжденіями нельзя заставить двочку любить и уважать человка, который словно поклялся нарочно длать все, чтобы показать себя не стоющимъ ни любви, ни уваженія. Вотъ — теперь пилитъ Зою за платье. A кто просилъ дарить? Въ сред нашихъ знакомыхъ, молодежи, намъ и въ ситцахъ, рады. Нтъ, нельзя: сестры Симеона Сарай-Бермятова должны одваться y мадамъ Эпервье.

— Что хотите, Аглаечка, — опять заступилась Епистимія, — но ужъ это то ему не въ укоръ. Напротивъ, довольно благородно съ его стороны, что сестеръ куколками выряжаетъ.

— Да дорого мы платимъ за это благородство, Епистимія Сидоровна! вдь только и слышимъ по цлымъ днямъ: сестры Симеона Сарай-Бермятова должны! Сестрамъ Симеона Сарай-Бермятова нельзя! Словно мы сами то по себ ужъ и не существуемъ. Словно изъ всхъ Сарай-Бермятовыхъ, мы одного Симеона сестры и другихъ братьевъ y насъ нтъ.

Епистимія внимательно приглядлась къ ней и, съ искусственною растяжкою вздохнула.

— Охъ-охъ-охъ! Во всхъ семьяхъ это обыкновенное, Аглаечка. Роднымъ врозь скучно, a вмст тошно.

Но Аглая, возбужденная, говорила, торопливо перебирая тонкими пальцами наволочку на покинутой Зоей подушк:

— Ты меня знаешь. Я на твоихъ глазахъ росла. Въ бдности. Готовилась не къ богатству, a къ трудовой жизни. Много ли мн надо? Я на тридцать рублей въ мсяцъ буду королевой себя чувствовать. Я молодая, сильная, здоровая, — мн работать хочется.

— Вы, Аглаечка, и теперь много трудитесь. Вами домъ держится.

Аглая пренебрежительно отмахнулась.

— Какой это трудъ. Такъ — время суетой наполняю, чтобы тоска не брала.

Епистимія, не сводя съ нея глубокихъ синихъ очей своихъ, заговорила вкрадчиво, примирительно:

— Ну вотъ, братецъ надумается, женится, — станете на свои ножки, попробуете своего хлба.

Аглая согласно склонила пышноволосую, темную голову.

— Въ этомъ то я уврена, что, какъ только онъ женится, всмъ намъ укажетъ двери. Онъ объ аристократк мечтаетъ. На что мы ему тогда?

Епистимія подвинулась къ ней еще ближе и, не безъ волненія, зашептала, положивъ ей на колно худую свою, испещренную синими жилами, и все-таки еще красивую, съ длинными, цпкими пальцами, руку:

— Если разойдетесь съ братомъ, то насъ не забудьте, Аглаечка. Не обойдите нашей хаты. Люди мы простые, званія ничтожнаго, но живемъ, слава Богу, чистенько. Достатками не хвалимся, a крыша надъ головою есть и хлбца жуемъ вволю, да еще и съ маслицемъ. Безвременье ли переждать, бду ли перебдовать, — ничмъ вамъ въ чужіе люди итти, — y насъ для васъ квартирка всегда готова.

Аглая, съ мягкою растроганною улыбкою, положила свою руку на ея.

— Спасибо, Епистимія Сидоровна. Я знаю, что въ твоей семь я — какъ y родныхъ.

— Улелемъ васъ, какъ младенца въ люльк! Слава Богу! — кашлянувъ, сказала Епистимія и опустила синіе глаза свои. — Не привыкать стать, — природная ваша служанка.

Аглая, какъ всегда, смутилась при этомъ напоминаніи, разрушавшемъ давно установленное равенство.

— Э! Что ты, Епистимія Сидоровна! Когда это было! Пора забыть.

— Пора, такъ пора, — подумала Епистимія. — A ну-ка, если ты такая добрая, попробуемъ…

И, съ опущенными глазами, медленно гладя руку Аглаи, продолжала искреннимъ, проникновеннымъ голосомъ.

— A ужъ Гриша мой на васъ, Аглаечка, какъ на богиню свою, взираетъ. Вы для него на свт — самый первый и главный человкъ. Только что мать обидть боится, a то бы предъ портретомъ вашимъ свчи ставилъ и лампаду жегъ.

— Онъ славный, твой Гриша, — равнодушно согласилась Аглая. — Своимъ хорошимъ отношеніемъ онъ чисто меня трогаетъ.

Тогда Епистимія оставила ея руку, отодвинулась вмст со стуломъ, сложила костлявыя руки свои на колняхъ и, отчаянно хрустнувъ пальцами, сказала, — будто въ воду прыгнула, — ршительно, почти рзко:

— Аглая Викторовна, позвольте говорить откровенно.

Аглая подняла на нее удивленные темные глаза.

— Все, что теб угодно, — сказала она.

A Епистимія протяжно и вско говорила, какъ рубила:

— Влюбленъ онъ въ васъ безъ ума и памяти, Гришутка мой бдный. Вотъ оно что.

И, зорко наблюдая за облившимся красною зарею лицомъ Аглаи, прочла въ немъ не только изумленіе, a почти испугъ… Аглая молчала нсколько секундъ, словно стараясь понять что то слишкомъ чуждое, и, наконецъ, произнесла голосомъ и укоряющимъ, и извиняющимся, голосомъ самообороны, отстраняющей дурную шутку:

— Ой! Что это, Епистимія? Зачмъ? Съ какой стати? Не надо!

Слишкомъ искренне и просто это вырвалось, чтобы не понять…

— Провалилось дло! Рано! Поторопилась ты, двка! — молніей пробжало въ ум Епистиміи. Слдующей мыслью было — въ самомъ дл, перевести все сказанное въ шутку, разсмяться самымъ веселымъ и беззаботнымъ голосомъ. Но какой то особый инстинктъ отбросилъ ее отъ этого намренія въ сторону, и она, серьезная, возбужденная, съ широкими глазами, принявшими цвтъ и блескъ морской воды, лепетала, съ каждымъ словомъ касаясь колнъ Аглаи дрожащими пальцами:

— Извините, Аглаечка, извините! Позвольте говорить.