Читаем Паутина полностью

— Единственно, что меня смущаетъ въ твоемъ предложеніи, это — что оно иметъ исходомъ такой рискъ неисполненія, что… я, право, не знаю, какъ опредлить… Тутъ возможность не то, что обмана, но чего то около обмана… И отъ этого будетъ такъ же нехорошо на совсти, какъ отъ дйствительнаго обмана, и я этого на себя принять не могу…

— Мы, юристы, — спокойно сказалъ Модестъ, — называемъ это «около обмана» введеніемъ въ невыгодную сдлку… Операція, конечно, не блестящая въ этическомъ отношеніи, и даже законъ ее не весьма одобряетъ… Но, любезный мой Матвй, элементъ невыгодности и можетъ, и долженъ быть устраненъ совершенною откровенностью отношеніи… Съ самаго начала надо поставить дло ясно и договориться до конца. Чтобы — безъ темныхъ словъ, безъ несправедливыхъ упрековъ и угрызеній въ будущемъ… Entweder — oder. Хочешь быть мужемъ Аглаи? Вотъ теб — три года… довольно ему трехъ лтъ?

Матвй кивнулъ головою.

— Слдовательно, становись, машина, на рельсы, какъ ты картинно выразился, и иди къ назначенной станціи!.. будь рыцаремъ, Іаковъ Месопотамскій, завоевывай сердце своей Рахили!.. Дойдешь до станціи, успешь, во время перегона, завоевать Рахиль, — торжествуй! твое счастье!.. Не дошелъ, не усплъ…

Матвй задумчиво слушалъ.

— Да, тутъ нужно честно, — сказалъ онъ. — Лучше жестоко, но честно.

— Какъ въ аптек, — сказалъ Модестъ.

— Честно и цломудренно…

— О, что касается цломудрія, то, разъ я предлагаю свои услуги, — мое дло и блюсти результаты, — усмхнулся Модестъ.

Матвй опять не обратилъ вниманія на двусмысленность его словъ и говорилъ, съ горящими глазами:

— Не надо налагать на себя оковы, обманываться нерушимостью обязательствъ и клятвъ. Человкъ долженъ быть свободнымъ и другого человка свободнымъ же оставлять. Пусть отношенія будутъ не связаны и правдивы. Какъ бы они ни были худы, все же лучше обмановъ предвзятости. Отойти отъ человка съ разбитымъ сердцемъ — больно. Отойти съ сердцемъ, облитымъ помоями лжи, ужасно, грязно, жестоко…

— Повторяю теб: доврь эти отношенія мн, — и я устрою ихъ въ лучшемъ и красивйшемъ вид, въ какомъ только они возможны… Что, въ самомъ дл! Надо же и мн когда-нибудь сдлать, такъ называемое, доброе дло… И вотъ что, Матвй: я хотлъ бы, чтобы, во-первыхъ, этотъ разговоръ нашъ остался между нами…

Матвй согласно кивнулъ.

— Во-вторыхъ, чтобы вся эта наша, такъ сказать, антреприза была предоставлена исключительно мн, и даже ты самъ не подавалъ бы вида, что о ней знаешь, — не только другимъ… ну, Виктору хотя бы… Ивану, Симеону, Зо… но и самой Агла, самому Григорію… понялъ? общаешь? Покуда, словомъ, они сами съ тобою не заговорятъ… Понялъ?

— Я понялъ, но зачмъ теб это? Я не люблю тайнъ… У меня ихъ нтъ…

— Затмъ, чтобы предразсудки и глумленія не окружили моего плана съ первыхъ же шаговъ… Онъ, планъ мой, пойдетъ по очень тонкому канату и въ разрзъ со взглядами и мнніями многихъ, если не всхъ… Мы говорили о демократическомъ брак. На словахъ то и въ отвлеченномъ представленіи восхвалять его — много мастеровъ и охотниковъ. Но — когда — «угодно ль на себ примрить»? — когда демократическій бракъ становится вдругъ конкретною возможностью въ твоемъ собственномъ дом, — тутъ, братъ, нужно вотъ такое истинно реальное отреченіе отъ предразсудковъ, какъ y насъ съ тобою… Не то, что бояринъ Симеонъ, но даже офицеръ Иванъ, на что смиренъ, и тотъ, можетъ быть, противъ насъ на стну ползетъ…

— Ты правъ.

— Конечно, правъ. Я всегда правъ. Ты меня не знаешь близко, a я — предусмотрительный человкъ, благоразумный… Надо беречь отъ дурныхъ и завистливыхъ воздйствій и вліяній и ихъ договоръ, и собственную совсть… Если я самостоятельно проиграю свою игру, это будетъ честное несчастіе, въ которомъ я предъ жертвами проигрыша неповиненъ и могу смло смотрть имъ въ глаза. Но, если я не сумю уберечь ихъ отъ зависти, злобы, предательства, ревности, насмшекъ, то я окажусь не только плохимъ игрокомъ, но и мошенникомъ, обманщикомъ, вполн достойнымъ, чтобы его ненавидли и презирали, какъ измнника, — именно, какъ ты выразился, видящаго въ людяхъ что-то врод пшекъ, передвигаемыхъ ради его выгоды или забавы.

— Ты правъ, — прервалъ его Матвй. — Ты, мн кажется, правъ…

— Итакъ — «руку, товарищъ»?

— Нтъ… подожди… я долженъ расмыслить наедин, посовтоваться съ своею совсть глазъ на глазъ…

— Разв она y тебя, святъ мужъ втроемъ разговаривать не уметъ? — непріятно улыбнулся Модестъ: ему досадно было, что онъ не сразу убдилъ Матвя, и тотъ, при всей доврчивости своей, все еще чувствуетъ въ его откровенностяхъ какіе-то далекіе разставленные силки…

Матвй грустно отвтилъ:

— Какъ y большинства людей… Ты не сердись, что я не спшу… Мн люди дороги, но одиночество — какъ вдохновеніе.

Модестъ принялъ равнодушный видъ.

— О, мн все равно… когда хочешь… завтра… послзавтра… черезъ недлю… черезъ дв недли… Мн все равно… Я вдь для тебя же…

— Ты пожалуйста не подумай, что какое-нибудь недовріе… — смущенно бормоталъ Матвй. — Просто… Ну, словомъ, я очень, очень теб благодаренъ… И не ожидалъ никакъ… И… пожалуйста, Модестъ, не сердись!

— Да не сержусь я… Нисколько не сержусь… 3а что? Твое дло! Чудакъ ты!