— Пять миллионов денег поступило мне от вакуфов медресе, а распорядителем их может быть только шейх-уль-ислам, законный, назначенный правителем государства. Если захочет — он отдаст пять миллионов на дела благочестия и веры, если захочет — возьмет себе, если захочет — отдаст… большевикам.

— Где деньги?

— Суммы, собранные на дела благочестия, хранятся у нас в верном месте.

— Хорошо, — сказал зять халифа, смотря с нескрываемым презрением на ишана. — Я обещаю вам сделать вас шейх-уль-исламом государства, когда… когда возьму власть в свои руки.

Не вставая с места, ишан поклонился, но тут же улыбочка искривила его оттопыренные губы.

— Не соблаговолите ли запечатлеть ваше решение на листочке бумаги буквами, коими начертан священный коран.

Когда зять халифа нервным, быстрым почерком писал, ишан не постеснялся заглянуть ему через плечо и прошептал на ухо:

— А дабы святые места и дома молитвы всегда сохранялись в благолепном виде и воздвигались новые здания для восхваления имени аллаха, припишите и на вечное время передаю торговлю каракулем в государстве в монопольное пользование господина шейх-уль-ислама, с полным освобождением от всех налоговых сборов.

— Ну, это слишком!

— Премудрый пророк наш, да будет произнесено имя его всегда с благоговением, сам не брезговал куплей-продажей и почитал купцов первыми людьми мусульманской общины. И мы…

Со злостью зять халифа дописал записку и отшвырнул перо.

Он встал.

— Да будет так! Вы, святой отец, оказывается, отлично разбираетесь в вопросах коммерции… Даже знаете, что такое монополия…

Ишан только склонил голову на жирную грудь и вздохнул:

— Что только не приходится делать для возвеличения религии.

Он поднялся и, воздев руки над собой, провозгласил:

— Да поразит нечестивых гром и разверзнется бездна! О господин храбрости, отныне вы стали вождем войска смерти. На ваш призыв протянут руку к оружию храбрецы и прольют кровь неверных. О-омин!

— О-омин.

Провожая зятя халифа к выходу, ишан быстро наклонился, чего никак нельзя было ждать при его тучности, схватил бумажку с паласа и, аккуратно складывая ее, прыгающей походкой побежал мелкими шажками за уходящим гостем.

Поступок этот не укрылся от зятя халифа, но он только пожал плечами.

«Бедро саранчи! — думал он по дороге из Чарбекира. — Действительно, „бедро саранчи“!»

И снова и снова ярость поднималась в груди, начинала душить.

За кого они его принимают, эти бухарские торгаши, что они от него хотят? Ясно, они хотят из него сделать пешку, покорного слугу своих замыслов и непомерных вожделений. Они хотят возить весь груз на его спине. Бедро саранчи! Ну нет. Не быть этому! Они скоро узнают его силу. Берегитесь!

Глава тринадцатая

Тайные молитвы

подобно льву.

А в день битвы что львица,

что лев — все равно.

Когда невзначай Жаннат упомянула за обедом, что она едет вместе с инструктором укомола в кишлаки вербовать ребят из бедняков и батраков в комсомол, Алаярбек Даниарбек только чрезвычайно многозначительно покривил губы.

Однако едва молодая женщина, преисполненная гордости, что ей, только что принятой в комсомол, поручили столь ответственное дело, убежала, напевая что-то, Алаярбек Даниарбек заговорил весьма уж мрачно:

— Прикажи ей не ездить!

— Как же я ей прикажу, — удивился доктор. — Жаннат самостоятельный человек, комсомолка.

— Она твоя женщина.

— Что-о?!. Вы… вы… белены объелись? — доктор искренне возмутился. — Ошалеть можно. Да вы понимаете, что болтаете?

Но спорить Алаярбек Даниарбек дальше по такому не стоящему внимания вопросу не счел нужным, он только заметил:

— Таких девчонок они за косы на воротах вешают, на смерть и позор.

Больше он не стал говорить и отправился чистить скребницей своего нервного Белка.

Несколько раз доктор порывался пойти в комитет комсомола посоветоваться и поговорить о Жаннат, но каждый раз его останавливала простая мысль: «Ну что я им скажу?» Он начал строить планы, как бы поехать с Жаннат в кишлак и оберегать молодую женщину от вероятных и воображаемых опасностей. Но когда он увидел, с кем она едет, он сразу же раздумал. Инструктор комсомола Ташмухамедов оказался молодым, черноглазым, очень стройным, очень привлекательным юношей. «Вот почему Жаннат поет», — думал доктор. Нет! Доктор не поехал в кишлак, хотя и там у него нашлось бы немало дел. Он отправился в Каракуль с красноармейской частью и только спустя неделю узнал о трагедии, разыгравшейся в Рометане, и о роли, которую сыграла в ней Жаннат.

— Товарищ Садреддин, — сказала Жаннат работнику комитета, вернувшись с Ташмухамедовым из поездки. — Мы хотим рассказать вам тайну.