Ни жара, ни вонь, ни грязь, ни убогость обстановки ничуть не стесняли Ибрагимбека. Он словно нарочно показывал всем свою крестьянскую, даже бедняцкую простоту и свое презрение к роскоши бекских дворцов и домов богачей. Но он явно пересаливал, когда нарочито выпячивал свою неряшливость. Любой, даже полунищий, дехканин и пастух заботился о чистоте своего жилища.

Надменно державшемуся Касымбеку претили и грязь двора, и неряшливость хозяина, по приходилось терпеть.

— С тебя, Ибрагим, суюнчи причитается. Счастливую весть принес.

— За что я тебе дам суюнчи? — грубо отрезал Ибрагимбек. Он сопел, и рыжие волосы шевелились в его ноздрях. — За то, что какой-то проклятый турок станет гонять нас, точно своих слуг или рабов? Иди, требуй с зятя халифа суюнчи.

— Я думал, ты… умнее, Ибрагим. — Касымбек хотел сказать «хитрее», но решил немного «подсластить язык». — В твоих руках… — и он ткнул скрюченным опухшим пальцем в свиток пергамента, который он привез только что с собой, — в твоих руках — твое величие, твое могущество.

— Как? — удивился Ибрагимбек и с хитрой злобой глянул на собеседника.

— Я вижу, тебе нужен совет.

Поколебавшись, Ибрагимбек кивнул головой.

— Я твой друг, и я дам тебе совет… бесплатно, но ты не забудешь моей дружбы.

Ибрагимбек снова кивнул головой. Он засопел еще громче.

— Ты отдашь фирман зятю халифа.

— Нет. он в моих руках, и я ему сверну башку, как перепелке, проигравшей состязание, никому не нужной перепелке.

— Нельзя!

— Почему?

— Пойдут по кишлакам люди и скажут: Ибрагим — вор, он не оставил своих воровских дел, он погубил зятя халифа. И от тебя все отвернутся, все мусульмане.

Зажмурив глаза, Ибрагимбек снова засопел.

— Ты видишь? — развернул Касымбек фирман на дастархане и с треском оторвал уголок с подписями и печатями.

— Не понимаю.

— Смотри, — Касымбек приложил оторванный уголок к фирману. — Есть фирман… — он ткнул в пергамент пальцем и вдруг отдернул уголок.

Моргая и тараща глаза, Ибрагимбек смотрел на изуродованный документ и все еще не понимал, а Касымбек захохотал: и нет фирмана, — с торжеством закончил он. — Ты отдашь ему, этому турецкому выродку, вот это… — он кивнул на дастархан, — эту бумажку и скажешь: «Ваше превосходительство, фирман у вас, подпись и печать, слава аллаху, у меня».

— У кого подпись и печать, тот главный, — заорал, поняв наконец, в чем дело, Ибрагимбек. — Я главный!

— А теперь с вас суюнчи… Вы теперь поняли, что надо делать, и с вас полагается суюнчи, богатое суюнчи. — Касымбек хитро подмигнул веками, лишенными ресниц. — Нет, платы мы не примем от вас, но суюнчи вам придется поднести мне, дорогой Друг.

В восторге Ибрагимбек потянулся рукой-коротышкой к белевшему на дастархане фирману, бормоча:

— Обязательно, непременно… Только у меня сейчас нет с собой кошелька.

Предупредительно Касымбек свернул пергамент в трубочку и протянул ее. Ибрагимбек вытаращил ошалело глаза. Уголка с висячей печатью не было.

— Где печать? — просипел Ибрагимбек.

— У меня, — аккуратно завернув уголок в тряпочку, Касымбек спрятал его во внутренний карман камзола.

— Почему же ты ее взял?

— О умный из умных, — протянул Касымбек, — неужели ты не понимаешь, что у меня печать сохранится лучше, пока вы будете искать свой кошелек.

Ворча и пыхтя, Ибрагимбек вытащил из поясного платка большую тяжелую мошну и, кряхтя, принялся отсчитывать золотые монеты.

Глава двадцать четвертая

Его превосходительство главнокомандующий

От лошади — лошадь.

Родное племя несколько лет назад изгнало Ибрагима. Не смел он, могущественный и всесильный, дышать кизячным дымом родного очага, лежать на разукрашенной красными узорами кошме, свалянной руками его бессловесной матери, пить холодный, пронзительно кислый айран, касаясь губами щербатого края деревянной большой чашки, еще привезенной дедом-кочевником с далекого севера. Даже вдыхать пахнущий затхлостью, но милый воздух глиняной михманханы не имел он больше права.

И сердце Ибрагима сжималось. Он не понимал… почему. До него не доходило, что в нем проснулась любовь к родным местам, к отцовскому дому.

Но мысли причиняли боль, физическую боль, а боль вызывала ярость, желание бить, ломать, резать, проливать кровь.

И за что его подвергли страданиям? Вольно бы за копей, за быстроногих, гладкобоких гиссарских коней. О, высшая несправедливость! Его изгнали из племени за то, что он поиграл с бабой, помял ее крепкое тело… Тьфу!

Ибрагим вскочил с кошмы и начал ходить взад и вперед по комнате.

— Тьфу, тьфу и тысячу раз — тьфу!

Из-за какой-то крутобедрой красивой бабы он, Ибрагимбек, теперь навеки изгнан из родного племени. Да мало ли женщин! Нет, случилось же такое. Встретился он взглядом с лукавыми, озорными глазами красавицы Дана-Гуль. Нет, лучше бы он тогда же выколол ей их своим ножом, которым он режет баранов.

— Ай-яй-яй…