Читаем Пацифист. Берта полностью

А какие тогда стихи писали!

Видите? Самому чудно: даже нигде не запнулся!

А нынче?

Во-первых, к нам не подступайся - мы про все знаем, обо всем судим, слова употребляем, какие кому заблагорассудится.

Это я про себя тоже. Вроде башка седая. Кое-что видел. Сквозь преграды порой нешуточные прошел, а иные и вовсе проскочил в изумлении - никакими стихами не опишешь… И все-таки с грустью думаю: и ни-чего-то во мне не осталось от того офицерика из сорок пятого, хоть тому, кроме как о бегемотской этой операции, и похвастать было нечем.

Да и то - чем хвастать-то прикажете?

Нынче в моде рассказы иные: как на амбразуру лег, заглушил пальбу грудной клеткой, и - айда опять в атаку!

А тогда и вовсе этот зоопарк воспринимался даже как издевка какая над героикой военной…

Мне вон внучка моя, Эльза, и говорит как-то: «Дедушка, ты обязательно должен прийти к нам в школу на «Вечер Памяти» - рассказать, как воевал за наше счастливое, мирное детство».

Я и пошел.

Так верите? Когда ихний класс узнал, что я был в сорок пятом под самым Берлином, но Берлин, как таковой, не брал и к водружению знамени Победы тем более отношения не имею, такой общий вздох разочарования вырвался, что мне аж неудобно стало! Словно подвел кого-то я очень сильно…

А учительница внучкина уж после встречи этой, наедине, так прямо и сказала: «Надо было рассказать что-нибудь героическое! Это же дети! Для них сила положительного примера значит многое. И здесь в интересах воспитания подрастающего поколения можно пойти «а разумное преувеличение, даже на определенный вымысел. А так, что получилось? Были на войне - и не воевали! Не педагогично!»

Видите, какой поворот? «Разумное преувеличение» или даже «определенный вымысел»!

А какой такой инструмент, пусть и самый наиэлектронный, может дозу разумности этого самого преувеличения определить? Уж не говоря о всем прочем…

Да и что такое в конечном-то счете «разумное преувеличение» как не вранье? И примеров тому тьма-тьмущая.

Хотя бы по той же войне?

Я когда еще на станкостроительном работал, был там директором Костров. Ну, на такой махине директор - что твой министр…

Однако он это сознавал прежде всех: всегда такой надменный, сморщенный от неудовольствия, а глаза стеклянные, не вздрагивающие, аж в бровях мохнатых утонули.

А главное, пробиться к нему по нужде какой неотложной - просто-таки не было возможности у рядового работника: всех к замам спихивал…

Ну, и аккурат к тридцатилетию Победы появляется в газетке нашей заводской рассказик о его героическом прошлом. Он в войну и в самом деле майором был, командовал десантниками.

Рассказик этот, как бы со слов самого Кострова записанный, тиснул в газетку Прошка Жидков. Был у нас один такой мелкий трепач в многотиражке.

И расписал такое, что, если поверить, Кострову нашему уж давно было бы пора памятник-да не один!- воздвигнуть на местах всех его неслыханно героических десантов.

И чего только там не было в этих описаниях!

И десанты с горящих самолетов, и глубокие атакующие рейды по тылам противника, и коварные переходы аж по дну озера в специально приспособленных для этого противогазах, и вывод целого лагеря военнопленных к своим, когда наши-то предстали в форме немецкой, и даже пленение генералов немецких…

И мысль при этом проводилась значимая: что, мол, действия этой группы майора Кострова оказывали-де самое что ни на есть явное воздействие на исходы иных масштабных сражений.

Ну, как водится, скушали мы этот номер. Прошка Жидков вскорости квартиру еще более новую получил. А у нас закралось: а шут его знает? Может, и в самом деле все так по жизни военной случалось? Может, оттого и пребывает в такой гордой недоступности наш директор, что заслуги его, столь героические, всенародно не оформлены?

Немного и прошло, как рассказик этот Жидкова вдруг подхватывает одна газета, потом другая, третья.., И пошло!

В свете этих событий назревает встреча чудом уцелевших героев. А уж их иначе чем «костровцами» и не нарекают!

Какой-то доктор каких-то наук за эту встречу и взялся. Собрал-таки со всего, что называется, света: человек семь всего и оказалось в наличии к тому времени. Но народищу в зале нашего Дворца культуры - а он у нас почище, считайте, иного театра академического!- собралось предостаточно. Не то что сидели - стояли в проходах!

Тут же, как водится, и журналисты, и кинокамера стрекочет, и фотографы бегают.

Началась, помню, встреча торжественно. На сцене за красным столом, стало быть, «костровцы» и сам Костров…