Читаем Патриот полностью

Ну и – следом за небольшой группой дембелей, громко поскрипывая яловыми сапогами, – появляется дежурный по части капитан Кармальский, идеально выбритый, туго перетянутый ремнями; он невозмутим и выглядит как человек, совершенно нечувствительный к погодным условиям. Говорят, он много лет прослужил в Заполярье. Салабон Знаев смотрит на румяного капитана и мёрзнет ещё сильней.

В той части страны, где служит рядовой Знаев, –20°C зимой считается «нормальной» температурой. «Холодно» говорят при –28°C.

Каждые полгода нескольких солдат из батальона отправляют в соседнюю часть, в трёхстах километрах к северу. По слухам, это совершенно ледяное, смертное место, где морозы доходят до –40°C и по ночам солдаты, чтобы справить большую нужду, обкладывают себя газетами и поджигают их; иначе никак невозможно.

Холод и тоска – спутники рядового Знаева, круглосуточные.

Мечта всего дня – «заныкаться», забиться куда-нибудь, хоть на полчаса, лишь бы вдали от командира, от сержанта: в котельную, в кабину работающего трактора, в бойлерную, в любую берлогу с плюсовой температурой.

Когда, наконец, батальон построен в колонну по пятеро, сержант Ахмедов командует марш, и полторы сотни каблуков обрушиваются на звенящий от мороза асфальт; пошли в столовую.

– Песню – запевай!

Кто придумал пение в строю – неизвестно. Традиция уходит корнями в славное прошлое. Наверное, песня должна объединять и поднимать дух.

По негласному обычаю, запевалами выступают салабоны.

– Несокрушимая!! – кричат они, срывая глотки. – И легендарная!! В боях познавшая радость побед!! Тебе, любимая, родная армия, шлёт наша Родина песню-привет!!

Помимо пения, полагается ещё маршировать по всем строевым правилам. Если отлынивать и не стучать сапогами изо всех сил – могут и по шее дать. Это унизительно. Но салабоны страдают не от попранного достоинства, а от холода, голода и недосыпа; мысли о еде и тёплом одеяле гораздо ярче и навязчивей, чем сожаления о полученных ударах – удары все чувствительные, но несильные, дисциплинарные.

В гарнизоне четыре роты: четыреста человек звенят ложками, сидя за длинными зелёными столами.

Пар от дыхания, от кружек с кипятком.

За каждым столом сидит по две дюжины одинаковых зелёных солдатиков. К торцу стола подносят герметично закрытый бак с едой.

Здесь – армия, здесь вам не тут, здесь всё военное, зелёное, обшарпанное, поцарапанное, тусклое, самое простое и немного сальное. Бак с едой тоже зелёный и сильно исцарапанный, и тоже слегка лоснится от жира.

– Раздатчики пищи – встать!

Ближайший к торцу стола воин вскакивает и открывает бак. К серому потолку рвётся кислый пар. Ухватив половник, раздатчик пищи наваливает каждому миску скверной каши, – есть её невозможно, но все едят.

Каждому положен большой кусок белого хлеба с маслом и сахаром – это деликатес, он проглатывается сразу и запивается чаем стремительно и жадно.

Чай подносят отдельно, в таком же зелёном помятом баке, раздатчик пищи зачерпывает манеркой и наливает от души.

Если быстро выпить первую кружку – раздатчик, не чинясь, наливает вторую.

На холоде и еда, и чай быстро остывают, и завтрак как таковой занимает у рядового Знаева считанные секунды.

На малое время у него возникает иллюзия благополучия, тепла и сытости, уверенности в себе, в своей силе, в отваге и здоровье.

Советская армия – это трип. Путешествие.

Знаев понимает это краем сознания, он ещё не знает слова «трип», – но ощущение запоминает навсегда.

Чай в желудке остывает, остатки каши в мисках густеют и начинают пахнуть тухлым жиром; сержант Ахмедов ловит взгляд капитана Кармальского и встаёт.

– Выходим!

Так начинается новый день.

В 8:00 – утреннее построение и так называемый «развод». Здесь рядовой Знаев узнаёт свою судьбу на ближайшие 12 часов.

– На уголёк! – объявляет капитан Кармальский и хлопает в ладоши – видимо, чтобы поднять настроение если не солдатам, то самому себе.

Туркмен Язбердыев вздыхает и ругается сиплым шёпотом.

– За мат в строю, – обещает капитан, – любому влеплю три наряда! Советский воин проявляет недовольство только одним способом! Шевелением большого пальца правой ноги! Чьи фамилии назову – выходят из строя!

Все названные, семь человек, оказываются салабонами. В начальство им определяют старослужащего сержанта Ломидзе, широкоплечего, красивого неправдоподобной неаполитанской красотой. Ломая богатую чёрную бровь, сержант с достоинством ведёт подчинённый отряд в каптёрку. Каждый получает поношенный рабочий бушлат и рукавицы. В каптёрке пахнет тушёнкой и тёплым хлебом; чуткие ноздри салабонов трепещут. Их желудки давно переработали утреннюю кашу до последнего разваренного зёрнышка, и утренний хлеб с маслом и сахаром давно разложен на мелкие молекулы, – всем снова хочется есть и спать, и даже сильней, чем раньше.