Читаем Пассажиры империала полностью

На следующий день была суббота. Лишь только Паскаль встал и кое-как умылся (разве умоешься как следует, когда воду ставят в малюсеньких фаянсовых кувшинах с синим узором?), он тотчас побежал на кухню. Марта давно уже там — готовит сладкий пирог, раскатывает тесто, а в медном помятом тазу у неё начищенная малина, целый таз малины.

— Марта, — сказал Паскаль, — я хочу принять ванну…

— В такую рань? Ты что, с ума сошёл, Милунчик? Разбудишь графа.

Правда, только ещё семь часов утра, а насос качает воду с дьявольским шумом. Ну что ж, придётся подождать. Как хорошо утром на террасе, когда вся она ещё в тени. По пятам за молодым хозяином повсюду ходит сенбернар Феррагюс, большущий белый пёс с чёрными подпалинами. Паскаль чувствует себя как дома в той рощице, где кедры устилают землю своими иголками и где стоит развалившаяся хижина его прабабки…

— Крёстный уже звонил? Восемь часов.

— Да, граф звонил, велел подать ему завтрак.

Прекрасно, значит можно готовить себе ванну. Паскаль качает рукоятку насоса. Вода идёт плохо, чуть-чуть плюётся. Он уже позабыл, как надо накачивать. Ах да, вот как!

— Милунчик! — говорит Марта, — ты бы лучше убрал сперва из ванны, что там лежит.

— Ладно, пойду уберу.

Так вот почему старухе кухарке жаль стало, что Паскаль зря надрывается: она вчера сложила в ванну запас картошки. Теперь ведь повернуться негде из-за этих дачников, везде они лезут.

— Пойдём, Марта, уберём вместе…

Но, оказывается, Марте некогда, надо подать графу завтрак. Паскаль злится. Никогда ещё ему так не хотелось принять ванну. Он поднимается к деду. Господин де Сентвиль сидит в постели, на голове у него чёрная шёлковая шапочка, ворот сорочки расстёгнут, видна тощая шея с дряблой складкой; борода нечёсана. По утрам дед пьёт шоколад. А спит он даже летом с закрытым окном.

— Здравствуй, Паскаль. Как спал, дружок?.. Ванну хочешь принять? Ну, конечно, конечно. Только уж договаривайся, пожалуйста, с Мартой. Она теперь нарочно суёт в ванну всякую провизию, чтобы дачникам нельзя было мыться… Через каждые два-три дня поднимается крик…

Паскаль замечает, что дед очень постарел с прошлого года. На лице появились глубокие борозды морщин, уходящие в спутанную бороду. Руки дрожат и движения их какие-то неуверенные. Дышит дед тяжело. У него всегда была астма, и сейчас Паскаль заметил на каминной полке такие же самые пузырёчки, за которыми его посылали сюда однажды, когда у деда случился приступ в столовой после завтрака. Вены на висках вздулись ещё больше и стали извилистые.

Наконец, одолев все препоны, Паскаль залез в ванну. Пришлось столько поработать насосом, что болели руки и плечи; вода не очень-то тёплая: колонку топят дровами, и нагревается она медленно. Время от времени вылетают головешки. Надо за этим следить. В Сентвиле всегда мылись марсельским мылом. Самое лучшее для кожи мыло. Ванная комната почти круглая, потому что устроена в башне. Пол сделан из красных кирпичиков, на стенах панель высотой в полтора метра от полу, вся из синих изразцов, покрытых глазурью, только вверху кайма бирюзового цвета. А дальше стены, так же как и потолок, выбелены извёсткой. Окошечко, за которым покачивается тяжёлая, густолиственная ветка дерева, освещённая снизу пробившимся неизвестно откуда солнечным лучом, очень узкое, чуть пошире бойницы. Стена толщиной около метра, и под окошком сделан выступ, вроде полки, — Марта положила на него полотенца, большие белые полотенца с красными полосками, помеченные вышитой буквой «С».

На потолке хорошо знакомая Паскалю трещина. Она начинается в углу, идёт прямой линией и вдруг изгибается… совсем, как вена на дедушкином виске; с прошлого года трещина стала длиннее… В небольшом овальном зеркальце с позолоченной рамой, повешенном так высоко, что никто не может в него посмотреться, Паскаль видит косую полосу бирюзовой каймы, оттеняющей синие изразцы облицовки. Он немного полежал в ванне, и вдруг его охватило такое нетерпение, как будто в воде тут растворялось не марсельское мыло, а собственная его жизнь. Быть может, он потерял драгоценные минуты.