— Господин Меркадье, прошу вас. Дело нешуточное. Возможно, и даже более чем возможно, что эта особа сохранила отношения с лицами, за которыми мы следим, и следить за ними для нас важно, чрезвычайно важно… Скажите, бывают у Манеску немцы или немки?

— Не могу утверждать… А что имеется в виду?..

— Господин Меркадье, вы должны нас информировать. Повторяю, дело очень важное. Возможно, даже шпионаж.

Паскаль возмутился:

— Что вы?! В моём доме?! У этих дам почти никто не бывает… И, насколько мне известно… они не встречаются с немцами…

— Хорошо, хорошо… До сих пор, возможно, так и было… Но надо проследить, как будет дальше. Мы рассчитываем на вас… Смотрите же, ничего не говорите им. Дайте слово.

Паскаль дал слово и был ужасно рад, когда господа полицейские убрались. Что они ещё выдумали? Чепуха какая! Паскаль терпеть не мог своих вынужденных отношений с полицией. Наконец-то ушли. Он поднялся на четвёртый этаж.

— Ты позволишь мне захватить с собою эти тетради? Мне хочется в спокойной обстановке прочесть то, что писал твой отец, — сказала Рэн.

— Если хочешь, пожалуйста. Представь, что́ эти идиоты выдумали!..

Он передал разговор, который произошёл в конторе: «Подумай, в чём заподозрили бедняжек Манеску!» Но Рэн не засмеялась. Она сказала:

— Ну, мне пора… Я верну тебе эти тетради послезавтра… Если хочешь, встретимся в обычном месте. Нет, не удерживай меня… Ты же видишь, я компрометирую твой пансион…

— Ты? Да ты с ума сошла!

— Я ведь немка, верно? Я только что была у Манеску. Не могу же я сказать, что была у тебя…

— Ну, это смешно… Не стоит и думать об этом.

Он хотел её поцеловать. Но у неё не тем была занята голова:

— Оставь меня, оставь меня. Как ты не понимаешь! Все эти трения между Францией и Германией…

— Какие трения?

— Какой ты, право, младенец… Ну, эти инциденты, ты же знаешь… А когда полиция начинает суетиться…

— Что тогда?

— Войной пахнет. Я уже давно боюсь войны. Поставь себя на моё место: везде я полуфранцуженка, полунемка… Я всё делала… всё, что могла, лишь бы помочь сближению французов с немцами… И Генрих тоже… Но вот видишь… Чувствуется, как надвигается то, что сильнее нас… Надвигается… Война… Я сделала всё, что могла…

Он засмеялся. Нельзя же так расстраиваться из-за глупых слов полицейского инспектора. Пока Рэн спускалась по лестнице с тетрадями под мышкой, он провожал её взглядом. Вдруг он почувствовал, что кто-то смотрит на него. Он повернулся: из полумрака выплыло лицо Элизабеты Манеску, не сводившей с него глаз, по её щеке катилась крупная слеза.

<p><strong>XXXVIII</strong></p>

Когда Паскаль получил от Рэн короткое письмо, извещавшее, что она вынуждена внезапно уехать в Англию, куда её срочно вызывает муж, это произвело на него какое-то странное, неприятное впечатление, от которого ему весь день не удавалось отделаться. Он не мог понять печального тона последних фраз в послании своей возлюбленной и этого неожиданного страха войны, о котором раньше никогда и речи не было. Он старался припомнить другие её слова, которые где-то реяли в памяти, словно позабытые на верёвке носовые платки.

Он вспомнил, как она несколько раз высмеивала пангерманистов и французских шовинистов. О простом же народе обеих стран она говорила, что при всём их социализме французы и немцы только и ждут случая, чтобы накинуться друг на друга. А с какой насмешкой она заявляла, что настоящие интернационалисты — это такие люди, как она, готовые жить в любом краю, где им хорошо, и что в будущем останется только интернационал спальных вагонов и дорогих отелей, в которых кухня совершенно одинакова и в Вене, и в Нью-Йорке, и в Лондоне, и в Лиссабоне…

Зачем вспоминал он обрывки их бессвязных разговоров? Какую назойливую мысль хотел отогнать? Рэн уехала к мужу — ведь это было совершенно естественно. Разве неправда?

А верно она говорила: война? В этом году в Люневиль залетел заблудившийся цеппелин, в Нанси избили немецких туристов, а в Эльзасе так же встретили французских путешественников. Ну, а дальше что? Никто не хочет войны. Если же угроза станет серьёзной… Нет, никто не хочет войны. Если не будет войны, я через три года выплачу банку свой долг, и пансион будет приносить хороший доход. Чтобы поднять марку (особенно в глазах американцев), надо будет везде поставить ванны. Но это такая канитель. Придётся на лето закрыть пансион. Заняться этим можно не раньше 1916, а то и 1917 года. Да, не раньше.