Читаем Пассажиры империала полностью

Ребятишки прыснули во все стороны, — а то и в самом деле поймает! Хоть бы скрутил старуху ревматизм? Думали, что лежит в постели, охает, а она, оказывается, на ногах. Во дворе всё оказалось ей не по вкусу, и она выходила из себя. Во-первых, мама опять развесила на верёвке сушить бельё, и людям приходится нырять под него, чтобы пройти, а кроме того, ребятишки назвали к себе приятелей из шестнадцатого дома и играли вместе, пользуясь отсутствием мамы; она понесла соседним жильцам починенное бельё, а её попросили подштопать на месте оконные занавески. Хоть один-то раз оказались сами себе хозяевами во дворе. Наделали из бумаги петушков… Вы знаете, как делают петушков? Обрезают листик так, чтоб получился квадрат, складывают пополам, отгибают уголки — ну, да все знают, как надо складывать, а в конце концов получается забавная штука: петушок-то может открывать и закрывать клюв. Потом стали наливать внутрь петушков мыльной воды, которую мама оставила в лоханке, — немножко нальёшь, но достаточно, чтобы брызгать друг в друга; потихоньку подберёшься к приятелю и нажмёшь на петушка, он откроет клюв и как будто плюнет. Ребят собралось шестеро. Вот смеху-то было!

И тут нагрянула старуха Бюзлен. На земле валялось множество погибших петушков, то есть грязных, мокрых бумажек, всё вокруг забрызгано мыльной водой, во дворе шестеро ребят, возбуждённая, хохочущая, кричащая детвора, с которой струится вода, опрокинутая лохань, разлившиеся по двору ручьи, негодующие возгласы верхних жильцов… Разумеется, сорванцы разлетелись, как мухи, перед возникшим призраком порядка и опрятности. Привратница с негодованием взирала на ужасную картину. Ведь вы подумайте только, как трудно старухе с больными ногами поддерживать во дворе чистоту. Она просто не могла в себя прийти! Но хуже всего было не поведение детей, а бельё! Сколько раз она говорила Эмили Мере… Кстати, где она пропадает, бессовестная? Конечно, в одиннадцатом номере! Вот уж никакого достоинства! И старуха Бюзлен, посмотрев на окна одиннадцатого номера, подумала, что уж она-то лучше бы сдохла, да, сдохла, но не пошла в этот дом. Надо поговорить с Эмили Мере, которая не умеет обуздать свою ребятню… А куда девался маленький? Привратница заглянула в окно. Маленького в комнате не было. Должно быть, мать унесла его с собой. «Ну, этот молодой человек раненько начинает ходить по борделям!» — сказала старуха Бюзлен.

Преисполнившись гнева, она принялась срывать бельё с верёвок, протянутых поперёк двора. Ноги у неё всё больше ломило. Не надо было ей вставать с постели. Да разве улежишь, когда в доме такие жильцы! На вот тебе, получай рубашки — хлоп на землю! И бесстыдные панталончики туда же — хлоп! Негодница! Теперь она уж не только чинит ихнее тряпьё, а ещё и стирает на них… Не брезгует! Ну уж нет, ну уж нет! И старуха швыряла в отворённое окно квартиры Мере сорванное с верёвок бельё, разукрасила всю комнату цветными рубашками; забросала ими и весь пол, и постель, и тот ящик, что служил младенцу колыбелью, — всюду их раскидала; мокрое бельё шлёпалось с чавканьем и валялось всё перепачканное.

И как раз в эту минуту под воротами появился Эжен Мере. Он услышал крики привратницы, суматоху, прерываемую стонами старухи, — настоящий содом! Когда же он увидел странное зрелище: эту фурию, бесновавшуюся среди разгрома в тёмном дворе, и разлитые по земле помои, и бельё, пролетавшее по воздуху, и то, что делалось у него в доме, он ринулся к привратнице: «Да что это вы делаете, мадам Бюзлен? Вы, часом, не спятили?»

Старуха только и ждала этого. «Ага, и ты пришёл!» И полился поток обвинений, оскорблений, причитаний. Растрёпанная, мокрая, тяжело дышавшая, она призывала в свидетели далёкое небо и вопила… Эжена взорвало. Что? Что? Ребятишки? Так они, значит, не имеют права и поиграть? Про себя он решил отшлёпать их как следует, но ведь старой ведьмы, привратницы, это не касается, не правда ли? А разве можно из-за ребячьих шалостей расшвыривать бельё, которое выстирала Эмили. Теперь ей всё надо перестирывать… Экая дрянь старуха!

— Как? Я — дрянь?

Старуха Бюзлен чуть не задохнулась. От бешеной злобы у неё потемнело в глазах. Широко открылся рот с чёрными корешками зубов. Гнусная образина… Мере собрался было посмеяться над ней и вдруг услышал:

— Это я-то дрянь? Я? Сам женой торгует, в бордель её посылает, а меня смеет дрянью называть!

Эжен оцепенел. Что старуха хочет сказать? И прежде всего, где Эмили? Старуха Бюзлен попыталась улизнуть. Он прижал её в угол: объяснись. Она вскинула голову, подбоченилась. «Да, в борделе. Я так сказала и от своих слов не отпираюсь. В борделе твоя жена, в борделе». Эжен взбеленился. «Это ещё что такое? Зачем врёшь?» Он схватил старуху за плечо. «Пусти, а не то кричать буду». Эжен встряхнул её: «Объяснись!..» — «Пусти!..»