Сколько было в сердце у Доры нежных мечтаний, все они вдруг расцвели голубыми цветочками. Она была потрясена тонкостью мыслей и чувств господина Пьера. Она просто опьянела от его слов. Перед ней открылся неведомый ей доселе мир. Никогда никто не говорил ей таких слов. Больше того, никогда и никто так не разговаривал в её присутствии. Она понимала, что он говорил не с ней, а с самим собой, — и это волновало её до глубины души, переполняло чувством благодарности.

— …Разумеется, мадам Тавернье, когда двое любящих старятся вместе… Они привыкают друг к другу… Ведь старость не сразу приходит… Сначала маленькая, чуть заметная отметинка, морщинка, которая кажется даже трогательной… Лицо и тело постепенно меняются… Он и она замечают это и как будто не замечают… Утешают друг друга… Даже, пожалуй, ещё больше любят друг друга… Ну да… ну да… Сила иллюзии увеличивается силою привычки… И привычное безобразие, право же, становится красотой… Совершенно естественно, мадам Тавернье, совершенно естественно… Если бы мы с вами, мадам Тавернье, состарились вместе… Ну да, вы и я… Если бы мы с вами всегда знали друг друга…

— Ах!.. — Дора закрыла глаза. Остальное уже не долетало до неё. Не стоило слушать. Какие слова можно ещё добавить к тому, что было сказано? Пусть он зовёт теперь и Люлю, и Мадо, и других, если это ему приятно. Ей ничего не страшно, ничего не нужно. Она посмеивалась про себя. И чувствовала себя совсем юной — восемнадцатилетней. Даже ещё моложе. В душе было столько радости и счастья, счастья. Всё остальное не имело значения. Она даже не слушала больше господина Пьера. Она, конечно, время от времени подавала какие-то реплики, но, боже ты мой, до чего же они были неуместны!

В бар вошли трое солдат. Зажгли люстру, и органчик заиграл недавно купленный романс «Под звуки вальса».

<p><strong>XVIII</strong></p>

Неприятностей и забот у Мейера не убавлялось. Результаты октябрьских экзаменов на аттестат зрелости отвратительные, новый приём учеников плачевный, а тут ещё новорождённая дочка очень плохо переносила первую в своей жизни зиму. Сарре пришлось отнять её от груди — первый случай в её материнской практике. Троих старших она выкормила вполне благополучно, никакой беды не знали ни младенцы, ни она сама. А малютке Клодине молоко матери, казалось, совсем не подходило, и вдобавок у Сарры случилась грудница… А как станешь кормить ребёнка из рожка, то и дело зови доктора. Доктора же обходятся дорого, хоть, кажется, и не следовало бы брать плату за жизнь ребёнка. У Клодины время от времени случались поносы, злокачественные поносы… На улице Ампера волей-неволей за обедом шли о них разговоры вперемежку с обсуждением политических новостей, вызывавших горячие споры между Робинелем и Мейером. Робинель был ярым противником кандидатуры Пуанкаре на пост президента Республики, а Мейер стоял за Пуанкаре.

Пьер Меркадье предпочитал, чтобы говорили о пелёнках, запачканных зелёным, чем о президентских выборах. Пелёнки не отбивали у него аппетита. Да, впрочем, что там было есть за мейеровскими обедами? Когда, наконец, Пуанкаре восторжествовал, к великому восторгу Мейера, несколько дней за столом шли шумные споры, а потом Робинель успокоился, да и Мейер возвратился к житейским делам. Малютке всё было не лучше. Надо было бы кормить её как взрослых детей, честное слово. «А что если бы я принялся живописать, какого цвета у меня стул?» — заметил Меркадье, с досадой копаясь вилкой в осклизлом макароннике, унылом, как гнилая зима.

— Дорогой Меркадье, — сказала Сарра после обеда, — неужели вы думаете, что мы нисколько не тревожимся за вас? Вы не можете себе представить, как мы все, решительно все, дорожим вами…

Пьер умел быть вежливо-саркастическим.

— Поверьте мне, — продолжала Сарра. — Поверьте… Вот недавно я много думала о вас. И всё из-за Клодины. Вам, верно, это кажется странным. Но, видите ли, когда целые часы проводишь с малюткой, успокаиваешь крошку, если она кричит, убаюкиваешь, меняешь ей пелёночки… всякие мысли приходят в голову… И вот я много думала о вас. Разрешите быть с вами откровенной. Мне кажется, жизнь вам не дала того, что вы заслуживали… Человек с вашим умом… Вы сами разбили свою жизнь. Ну да, я знаю, я всё знаю… Прежде всего это был акт большого мужества, а кроме того, человек сам себе судья… Только, знаете ли, меня иной раз пугает, что вы так одиноки в жизни… Мы, конечно, делаем всё, что можем… а только…