Несмотря на немецкий акцент старухи Мейер, с ней было приятно бывать, потому что отвечать на её болтовню не требовалось; правда, вопросы она задавала бесцеремонные, но это не имело никакого значения. В тот вечер по всему кварталу Терн разносился какой-то странный гул. Они услышали вдалеке громкие крики и увидели бежавших куда-то людей; по проспекту мимо церкви Сен-Фердинан двигалась целая толпа. И не похоже было, что это проходят спортсмены: в этом шествии было что-то гневное, грозное. На другой день стало известно, что это возвращались демонстранты, которые собрались у испанского посольства и вымазали там всю стену типографской краской. Странная история! Оказывается, подняли шум из-за некоего анархиста по имени Ферреро, которого казнили там, у Альфонса XIII. Из-за чего только люди волнуются? Им-то что до этого? Робинель вызывающим тоном заявил, что для Испании это своего рода дело Дрейфуса. Никто не отозвался на его выпад.

— Я же вам говорил, что наши уступят, и всё уладится…

Меркадье не мог подавить в себе чувства торжества, но когда газеты сообщили, на какие уступки пошло правительство Кайо, в доме Мейера всех точно громом поразило. Сарра сразу же перешла на сторону Жоржа и была возмущена не меньше, чем он. Как! Отдать Вильгельму часть Конго? Супруги Мейеры были вне себя, да и Робинель тоже, и репетиторы. Меркадье смотрел на них как на сумасшедших. Да на что им этот кусок Конго? Они заговорили о предательстве, спрашивали, до чего же дойдёт Франция, вступив на путь уступок. В доме лежали теперь целые вороха газет, и самым удивительным было то, что Мейер и его учителя выступают против Кайо в полном согласии с «Аксьон франсез», да и, кстати сказать, в согласии с Клемансо. Жорж заявлял, что на следующих выборах он будет голосовать за любую партию, которая даст обещание не допускать такого позора. Как правоверного радикала Жоржа крайне огорчало, что его собственная партия согласилась с этой уступкой, — правда, не вся партия, лишь некоторая её часть. Сарра теперь говорила, что пусть уж лучше была бы война; в её взглядах произошёл полный переворот: она теперь исступлённо ненавидела Вильгельма, и для неё уже не имело большого значения, что её близкие очутятся в двух враждующих лагерях, её сердце избрало себе навеки один лагерь: оно билось только ради Франции. Итак, политика завладела и школой Робинеля. Меркадье только плечами пожимал: все эти славные люди совсем запутались в газетных статьях, в убеждениях, в кандидатурах государственных деятелей. Они единодушно приветствовали падение министерства, но относительно Пуанкаре их мнения разделились. 1912 год начался целым вихрем проблем. На улице Ампера за обеденным столом только и было разговору, что о законе, установившем трёхлетний срок военной службы, и о страшных бандитах. Если уж войны не избежать, надо быть к ней готовым. Одни только социалисты выступали против закона о трёхлетней службе. В доме Мейера не было социалистов. Скажите на милость, разве можно быть социалистом, когда видишь, куда происки вожаков и подстрекателей ведут рабочих? Больше всего беспокоила умы в школе Робинеля банда Бонно. Из-за неё позабылась и угроза войны. Нельзя же бояться двух зол сразу!

<p><strong>VII</strong></p>

Может быть, из-за положения Сарры так плохо стали кормить у Мейеров, но кормить стали отвратительно. Кофе — мерзость! Говядину давали такими крошечными порциями и относились к ней так почтительно, словно это была не говядина, а чёрная икра; овощи всегда одни и те же: бобы, картошка, шпинат… Шпинат совершенно несъедобный: какая-то шпинато-водяная жижа, и притом без масла. Вина — кот наплакал. Да и какого вина! Как хозяйки ухитрялись иметь ещё «остатки» от таких великопостных обедов, — уму непостижимо. Но остатки бывали, и из них делали рагу, для разнообразия. Пьер Меркадье видеть не мог этих рагу, напоминавших ему о вчерашних безрадостных трапезах.

Разумеется, наводили экономию и на топливе, не желали также тратиться на совершенно необходимый ремонт. Горничная жаловалась, что ей одной приходится убирать на всех этажах, — следовало бы держать в доме не меньше двух горничных. Правда, прислуга никогда не бывает довольна. Но в жалобах на отопление все были единодушны. Во всяком случае комнату Пьера Меркадье не отапливали, и зимой он мог терпеть пребывание там только в постели, закутавшись во все имеющиеся у него одеяла и накрывшись сверху пальто. Но читать в постели было крайне неудобно: лампочка висела на середине комнаты, угольная тусклая лампочка. Старуха Мейер говорила, что лампочка с металлической нитью — это злостное изобретение электрокомпаний, они хотят, чтобы потребители больше расходовали денег.