— Ну, мы не живём во времена пирамид или во времена соборов, когда покорные рабы служили воплощению в жизнь надменной мечты властителей. Нынче стараются льстить рабам, идут навстречу их низменным вкусам, стараются их предугадать. Да вот, возьмите Всемирную выставку восемьдесят девятого года, — безобразнее никогда ничего не видел!

— Не отчаивайтесь, Джонни, ещё увидите: впереди у вас выставка тысяча девятисотого года. Как вам известно, Париж уже весь в лесах, — строят, готовятся…

— Рвение, конечно, многообещающее, но, пожалуй, такое уродство, как Эйфелева башня, не удастся превзойти. Эйфелева башня! Вот к чему приходят, когда желают вызвать восхищение толпы! Какой-то исполинский нарост со слоновыми лапами и булавочной головкой, стальной жираф! Тут уж можно быть уверенным, что никому и никогда, никогда, даже через сто лет, она не покажется красивой!

— Вот с этим я согласна!

— Благодарю. Ох, если б вы знали, Рэн, как я ненавижу толпу! Она тащится по земле, как слизняк, оставляя за собой липкий след у края всего величественного, поганит коробками из-под сардин и просаленными бумажками чудесный пейзаж, всю поэзию живописных уголков, а на крик души человеческой, исходящей из самых сокровенных её глубин, отвечает бормотаньем бестолковых школьников, с трудом усвоивших азбуку…

— Мистраль наделяет вас пламенным красноречием, друг мой. Только вот беда — ни вы, ни я не созданы для пустыни, и эта ненавистная нам толпа необходима для нашего комфорта. И ни вы, ни я не в силах будем сдержать её напор, когда она вздумает захватить наши обширные заповедные владения…

— Для этого найдутся другие, — те, кто командует толпой с великой страстью, с упоением и обращает это в своё ремесло. Они отвечают за порядки в этом мире. На то им и даётся власть, чтоб они подавляли толпу. Они играют в увлекательную игру, в которой нужно сделать мат не королю, не королеве, а толпе, скопищу. Их называют политическими деятелями, в отличие от нас, простых смертных. Им и карты в руки.

Из-за ширмы послышался голос Рэн:

— Ну, политические деятели! Вы хорошо знаете, что это такое? Подумать только, кому мы доверяем нашу судьбу! Видите ли, Бреси — мой муж — был депутатом парламента от маленького городка, затерянного в горах… там не очень дорого стоило купить большинство… Ну, так вот, я неплохо знаю парламентскую среду… Во всей палате вряд ли найдётся десять человек, с кем можно поддерживать знакомство, да и те — мошенники…

— Порядочность вовсе не обязательное условие для того, чтобы поддерживать с людьми знакомство…

За ширмой послышался плеск воды. Рэн крикнула:

— Джонни, идите сюда, вы будете поливать мне на голову. У меня мыло застряло в волосах, попробуй теперь прополощи их, проклятых!

Пьер не заставил себя долго просить. Рэн была очаровательна в шапке белой пены, точно в парике, она вся закрылась полотенцами и корчила отчаянные гримасы, чтобы мыло не попало ей в глаза. Помочь ей вымыть голову — это было ещё одним шагом к интимной близости. Пьер тотчас позабыл всё, что он собирался сказать по поводу рабочих, по поводу возрастающей опасности, угрожавшей подлинной свободе со стороны рабочих, с этими их профсоюзами, стачками и непомерными претензиями. Рэн смеясь крикнула:

— Полотенце, скорей полотенце! Мыло мне глаза щиплет!

<p><strong>XIV</strong></p>

— Джонни, — сказала она, — завтра…

Выйдя из казино, они, словно для тайного свидания, наняли извозчика, положившись на него долго ехали куда-то шажком и без конца разговаривали. Пьер ничего необыкновенного не добивался, он просто спросил, как всегда, — в котором часу они встретятся завтра.

— Завтра?..

Она как будто смутилась и не ответила. Что за странность? Наконец она сказала изменившимся голосом:

— Джонни, завтра и послезавтра нельзя…

— Как же так, Рэн? Почему?

— Приезжают мои друзья… Нам с вами лучше не видеться, пока они тут.

— Но это просто безумие! Даже если приедут друзья, найдётся же у вас свободная минутка…

— Нет, нет. Они пробудут всего лишь два-три дня…

— Теперь уже «три дня»? Но что же я-то буду делать эти три дня? Наплевать мне на ваших друзей!

— Тише! Тише! Это очень, очень близкие друзья… И они приедут издалека… только для того, чтобы увидеться со мной… Я не могу…

— Будет вам сочинять, Рэн. Что это за друзья?

— Ну, просто друзья…

— Оставьте! Не верю я вам… Друзья… Не друзья, а друг, только один друг… Верно? Я насквозь вас вижу…

— А если бы даже и так? Какое право вы имеете устраивать мне сцены? — зашептала Рэн.

— Я вам не устраиваю сцен, но зачем вы лжёте?

— Побоялась сделать вам больно: и очень глупо сделала.

— Побоялись? Так что же, Рэн? Почему вы решили целых три дня не встречаться со мной? Нет, это невозможно! Что в нём, в этом вашем друге? Ну его к чёрту! Ведь вы им нисколько не дорожите. Нисколько, правда? Ах, неправда? Вот оно что!.. — Это прозвучало очень горько — и затем в ночном мраке в коляске наступило молчание.

— Вот видите, Джонни, — тихо сказала Рэн, — я так и знала, что вам будет больно, хотя это ужасно глупо… Ведь ничего не изменилось. Наша дружба…