— Как? Это вы? Родной дядя и вдруг нанесли мне такое оскорбление!.. Когда мама ещё лежит тут, наверху… — И Полетта громко всхлипнула. — Никогда, никогда бы я не поверила, что вы способны на такую гнусность!

— Послушай, детка, Блез сын ей, или нет? Ведь сын? Возможно, кто-нибудь и считает себя вправе запретить сыну идти за гробом матери… Но уж только не я.

— В такую минуту! В такую минуту!

— Позволь тебе заметить, что подобные вопросы встают именно в такие минуты, — сказал Пьер, досадливо скривив уголки рта.

— Так ты ещё насмехаешься надо мной?..

— И не думаю насмехаться.

— Мало ещё, что случилось ужасное несчастье… Вот как со мной обращаются в собственной моей семье!

Пьер пожал плечами. Господин де Сентвиль добавил:

— Кстати, нравится тебе это, или не нравится, а ведь он тоже наследник.

— Наследник? Да неужели этот распутник приедет и отнимет у меня вещи, дорогие мне как память о матери?

— Мне кажется, у него такие же права, как у тебя.

Полетта ничего не ответила, встала из-за стола и направилась к двери. Дениза побежала за ней.

— Куда ты, дорогая?

— Не могу я допустить, чтобы возле мамы всё время были чужие люди…

Подруги прошли через общий зал. Чахоточные постояльцы сочувственно смотрели на заплаканную Полетту, прижимавшую к носу скомканный платочек.

<p><strong>XLVI</strong></p>

Тело перевезли в замок. Госпожа Пейерон любезно разрешила поставить гроб в большой гостиной, дверь которой выходила на крыльцо. Госпожа д’Амберьо покоилась там среди цветов и гирлянд из листьев папоротника.

А на втором этаже лежала больная девочка, и Бланш почти не отходила от неё. Болезнь протекала нормально, но ведь это был только ещё третий день.

Епископ и Блез д’Амберьо прибыли один за другим, с промежутком в два часа, — первый приехал из Италии, второй из Парижа. Их поместили на третьем этаже в двух соседних комнатах.

Потянулись вереницы людей, желавших проститься с покойницей. Приехали все соседи. Бедные и богатые. Госпожа д’Амберьо была как-никак урождённая де Сентвиль, дочь покойного владельца замка, и ещё были люди, которые это помнили.

Съехались родственники и свойственники, двоюродные и троюродные братья и сёстры — все обитатели окрестных имений: Шандаржаны, Сен-Фиакры, Мазьеры. У всех в состав фамилии входило название какой-либо деревни, замка или долины. Они приезжали в тёмной, уже немного старомодной одежде, послужившей им для других похорон, в парадных экипажах с деревенской упряжкой. Тут были дамы в чёрном шелку и пожилые господа в уже тесноватых для их тучных фигур костюмах, сухопарые девицы и любители верховой езды в клетчатых бриджах. Костлявые руки, бороды военного образца, худые спины, а рядом — широченные плечи и багровые затылки. Родня у Сентвилей была большая. Её привели сюда традиция и любопытство. У гроба приезжавшие оставались недолго, зато весьма не прочь были осмотреть замок и парк, которых иные родственники, живущие в каких-нибудь двадцати километрах отсюда, не видели со времени похорон матери господина Паскаля де Сентвиля…

На террасе кучера приезжих разговаривали с батраками.

Пьер Меркадье пришёл справиться о больной девочке. Ивонна улетучилась. Любовники остались одни. Любовники? Странно, они так далеки друг от друга, хотя, кажется, ничего не произошло. Но действительно ли ничего не произошло?

— Бланш! Бланш! Какие долгие, томительные дни! Ты мне необходима. Я жду тебя, тщетно протягиваю руки, в сердце у меня горечь… Бланш!

— Молчи. Всё переменилось. Это так мучительно. Ничего нельзя сделать.

— Что ты хочешь сказать? Не верю. Ничего не изменилось. Посмотри на меня… Почему ты отводишь взгляд? Почему? Что ты вбила себе в голову? Безумная, безумная, как ты можешь?..

— Пьер, зачем напрасно мучить друг друга? Разве ты не чувствуешь, что мы были на грани преступления?

— Преступления? Наша любовь — преступление? Не смей так говорить. Это всё твои сумасшедшие фантазии. Не поддавайся мрачным мыслям. Не надо. Впереди — жизнь, поцелуи, радость… Бланш, о чём ты думаешь?

— Я думаю… Думаю о том… Зачем тебе знать, о чём я думаю? Неужели тебе так уж хочется страдать? Ах, Пьер, как ты не понимаешь! Она знала, Пьер, знала! Я сама слышала это от неё — она говорила об этом в бреду. Она знала!

Они словно в прятки играют друг с другом. Разговор происходит в будуаре, обставленном мебелью времён Луи-Филиппа, в том самом будуаре, где госпожа де Сентвиль, мать покойной Мари д’Амберьо, вместе с тётушкой Эдокси, плакала над позабытыми теперь романами. Они говорят так тихо, что порой их шёпот, как прежде, приобретает интонации страсти.

— И даже если это преступление, разве ты не связана со мной всем тем, что мы обрели в объятиях друг друга, Бланш? Тем, что мы обрели, когда ни ты, ни я уже не надеялись, не верили, что для нас может возродиться молодость, страсть, восторг… Подожди, послушай ещё минутку. Я хочу, чтобы ты знала… Я больше не могу… Дай мне сказать, не закрывай мне рта своей ручкой, милой своей, маленькой ручкой… Выслушай меня… выслушай…