Читаем Пасьянс Даймонда полностью

Когда Даймонд вернулся в учительскую, там никого не было. За валик он больше не взялся. Достал телефон и, отыскав под пленкой телефонный справочник «Желтые страницы», стал обзванивать телевизионные компании, транслировавшие передачи, которые, по его мнению, подошли бы к истории с Наоми. При этом просил позвать самых главных начальников. Если его отсылали к мелким сошкам, не стеснялся представляться бывшим полицейским чином и требовал сотрудника поважнее. В грубоватом стиле своих прежних деньков он общался с телевизионщиками из Би-би-си, компании «Темза» и «Скай», перебирал программы: утренние шоу, дневные дебаты, женские, вечерние и ночные. Не упустил ни одной детали, уговаривал дать в эфир рассказ о нераскрытой тайне девочки, приведшей в действие сигнализацию в универмаге «Харродс», личность которой спустя два месяца так и не установили. В большинстве случаев получал неопределенный ответ. Ему советовали обратиться куда-то еще, обещали перезвонить, если редакторская коллегия – или как ее там – проявит интерес к теме.

В итоге не осталось ничего иного, как снова взяться за валик. К обеду Питер закончил покраску стен, но из телевизионщиков никто не позвонил. Болели плечи, от запаха краски пересохло во рту. Явилась миссис Строу и, упорно не замечая безукоризненно чистых, сияющих стен, показала на несколько пятен краски на полу. Он заверил ее, что краска на водной основе и легко смывается. Но оттирать пятна не спешил, и миссис Строу устроила представление: схватила ведро и швабру и к приходу педагогов на обеденный перерыв намочила в учительской весь пол.

Но было и нечто такое, что подняло Даймонду настроение. И отнюдь не похвалы его искусству маляра. Тафлер взял его под руку, приглашая:

– Пойдемте посмотрим, приятель.

Он вывел Питера в сад, где у детей началось время игр. Наоми сидела на отделяющей огород низкой стене и увлеченно рисовала что-то в альбоме. Даймонд незаметно подкрался сзади и заглянул ей через плечо. Девочка изобразила штук пятнадцать ромбов – каждый отдельно от другого.

– Ну как? – улыбнулся Тафлер. – Случайность? Нет. Она штампует их партиями.

Питер хоть и порадовался, но смысл рисунков Наоми остался для него загадкой.

Тафлер наклонился к девочке и ласково произнес:

– Прекрасная работа, дорогуша. Красиво! Ромбы. – Он постучал пальцем по нескольким из них. – Ромб, ромб, ромб. – Затем поднял палец и указал на Питера: – Это мистер Даймонд. Ты это нам хочешь сказать?

Девочка прервала работу и посмотрела на Даймонда. Но в ее взгляде не было ничего такого, что подтверждало бы предположение Тафлера. Ничего, что бы свидетельствовало о том, что она в этот момент думает о Питере. Затем Наоми нахмурилась и отвернулась.

– Будем благодарны за то, что имеем. – Даймонд дал себе установку мыслить позитивно. – Она пользуется фломастером, это уже прогресс.

– Вы правы. – Тафлер распрямился. – Хорошо уже то, что Наоми вышла из состояния полного безразличия. Однако, – добавил он на обратном пути к школе, – тревожит, что она рисует одно и то же. Похоже на навязчивую идею.

Даймонд был не в том состоянии духа, чтобы мужественно встретить угрозу. А встреча в учительской с доктором Этлингером и вовсе не прибавила радости. Психиатр распространялся перед аудиторией из одного человека – а именно, миссис Строу – о цвете рабочей зоны. Абрикосовый или оранжевый, как определил его Этлингер, был неудачным выбором для общей комнаты, поскольку провоцировал агрессию. Этот цвет также подогревал сексуальность. Красный и оранжевый Этлингер считал цветами гнева и страсти. Слушая его рассуждения, Даймонд не мог дождаться, когда же наконец сумеет насладиться чашкой кофе и сэндвичем с сыром. Не удовлетворившись тем, что внес в сознание миссис Строу мысль о чувственных наслаждениях, психиатр заявил, что человек, выбравший подобную неудачную краску, нуждается в срочном лечении. В его личности глубоко укоренилась опасная агрессия.

На что одетый в заляпанный краской комбинезон Даймонд произнес:

– Будьте спокойны, доктор, попадись он мне, задушу голыми руками.

Услышав его слова, миссис Строу поспешила уйти, позабыв в учительской ведро и швабру. Суровый доктор Этлингер изобразил на лице улыбку. Он мог оценить психологическую остроту, даже если выпад был в его сторону.

– Не знал, что вы подвержены суицидальным настроениям, – глубокомысленно изрек он. – Только слышал, что самоудушение – жестокая штука.

Странно, но этот нелепый разговор перевел общение между ними на более земную основу. Даймонд признал, что разозлился, но отнюдь не собирался порешить себя из-за намерения отправить Наоми в Америку. Этлингер впервые об этом слышал и разделил его возмущение. Он считал себя психиатром местной детворы.

Даймонд предложил выпить кофе и включил чайник.

– Не следует так отзываться о коллеге, но я скажу, – произнес Этлингер. – Оливер Дикинсон должен стыдиться. Я не признаю психиатра, который за один осмотр ставит диагноз «аутизм». Особенно в случае с Наоми, чье поведение преимущественно пассивно.

– Может, он ошибается?

– У меня на сей счет нет мнения.