Читаем Партизаны в Бихаче полностью

— Как же, жди, приедет он сюда, разве что специально на тебя посмотреть. Ясеница это тебе не Косово, Прилеп или еще какое геройское место, чтобы туда такие герои приезжали. Ты думаешь, у него есть время на таких криворотых, как ты, глядеть?

— А почему бы ему и не приехать? Ты думаешь, он зазнался и на сирот и глядеть не захочет? Он за сирот-то как раз и воюет.

— Сейчас вот я тебе покажу сирот, всыплю хорошенько по заднице. Ишь какая выискалась, — сердится дед, — она, видите ли, знает, за что он воюет. Может, он тебе исповедовался?

— А вот и приедет, а вот и приедет! — прыгает вокруг деда упрямая девчонка, еще больше кривя рот от обиды. — В Бихаче же он был, почему бы тогда…

Старик нетерпеливо прерывает ее:

— В Бихаче! Бихач совсем другое дело, про него и в песне поется. Я еще меньше тебя был, а уже слышал песню про Бихач:

Умиляясь старой песне, дед уже не так сердито продолжает: — А где ты слыхала, чтобы про Ясеницу в песне пели? Ха, Ясеница! Тоже мне нашла место!

— Не поют, так завтра будут петь! — защищается упрямая внучка, на что изумленный дед оставил своего поросенка и поднял седые брови:

— Ишь какая умная!

Перед маленькой террасой на фронтоне ясеницкой начальной школы по размокшей дороге марширует бригада за бригадой. Тихо и торжественно летят пушистые хлопья снега, мерно и четко печатают шаг колонны.

— Помните, братья, с чего мы начинали, а теперь смотрите, какая армия, какое оружие, так бы, кажется, и заплакал от радости! — взволнованно восклицает дед Мрвицы и привстает на цыпочки, чтобы лучше видеть из-за чьего-то мокрого плеча. Настроенный на торжественный лад, он снял свою высокую шапку из козьего меха, и снежинки, опускаясь на его седые волосы, быстро тают и шевелятся, как живые.

На террасе вместе с краинскими командирами стоит Тито. Столпившиеся на площади люди поднимаются на цыпочки и вытягивают шеи, пытаясь через головы идущих партизан разглядеть тех, кто стоит на террасе.

— Который он там? Эх, ничего не видно! Это не тот черный, что так глазищами сверкает?

Мрвица переступает ногами в размокших опанках, расталкивает стоящих впереди и объясняет:

— Да нет, это Шоша с Козары. Тито вон в середине стоит, тот, что смеется.

— Смеется, много ты знаешь! — Дед сердито смотрит на нее из-под нахмуренных мокрых бровей. — Думаешь, он тоже будет хихикать, как ты и твои подружки. Смеется — гм! Такие, как он, никогда не смеются, я-то уж знаю, что такое армия и война.

— А почему же ему не смеяться, он такой же человек, как и мы все, — не соглашается с дедом девушка. — Это тебе не генерал какой-нибудь и не капитан даже, это Тито! Вон, видишь, опять смеется, что я говорила, я же его знаю! — радостно кричит девушка и сама улыбается, словно в ответ на улыбку Тито, а в глазах ее блестят слезы.

— Знает она его, видали?! Не лезь со свиным рылом в калашный ряд, — приходит на помощь деду какой-то сердитый, изможденный мужчина в кожаном пальто. — Откуда тебе его знать, такой криворотой?

— А вот и знаю, — уверенно отвечает Мрвица. — Почему бы мне и не знать. Его узнать легко.

— Палки на тебя хорошей нет, — грозится мужчина и сердито дергает свои редкие усы, а дед вздыхает, устав от толкотни, и поддакивает:

— Это верно, палка по ней давно плачет. Она, видите ли, знает, кто там смеется!

После парада командующий пляшет в козарском коло. Толпа народа обступает танцующих.

— Гляди-ка, вон товарищ Тито козару пляшет! Смотри, смотри, ей-богу, он!

Мрвица буравчиком ввинчивается в коло. На какое-то мгновение она оказывается рядом с Тито, правда, их тут же разъединяют новые танцоры, но девушка уже ничего не замечает. Взволнованная, охваченная радостным трепетом, она, полуприкрыв глаза, летит в танце, словно не касаясь земли, а коло, снег, холмы кружатся вокруг нее в шумном веселом хороводе.

— Ну что, теперь видишь, что это Тито, он плясал с нами. Я его держала под руку, вот этой рукой! — сияя от счастья, говорит Мрвица, когда они возвращаются домой, и поднимает вверх правую руку. — А ты, дедушка, говоришь, что он не смеется!

— Ишь ты, плясунья! Ты бы небось и председателя за руку схватила, такая уж ты у нас бедовая! — добродушно бормочет старик.

Через грязный, покрытый гарью переезд перед крупской станцией усташи и гитлеровские жандармы гонят, подталкивая прикладами, промокших, сбившихся в кучу людей, захваченных в Грмече. На руках у женщин плачут дети, завернутые во влажные тряпки. Дети постарше, притихшие, с широко открытыми от страха глазами, жмутся к взрослым. Тяжело передвигают ноги измученные, уставшие старики.

— Живей, живей, что вы плететесь, в Ясенице-то вон как маршировали!

Из тумана, с недалеких холмов до города доносится частая орудийная стрельба. Эхо мощной канонады, не переставая, разносится по узкой долине реки Уны. Со стороны Грмеча слышны приглушенные пулеметные очереди.

— Стой! Всем сесть вон там, у забора! — орет усташ и со злостью толкает испуганных людей.