Читаем Пароход Бабелон полностью

– Шанька телефонограмму получил, пока дождь нам псалмы пел! Ауто деникинское поляк в клочья разнес.

– Какое еще «ауто»?!

– Ты, комиссар, чем ночью гулял, шо тебе так память покривило? Ляксея Ляксеича, наштадива нашего.

– Мина?.. – В голове Ефима так ударило, что за виски схватился.

– Говорят – артиллерия.

– А дождь как же?..

– Что дождь? Доносчики-предатели – зло отдельное, подлое…

– Видать, навели?! – Ефимыч ногу задрал, сапог натягивая. – Снова голуби?..

– Что ты все голубей на веревочке водишь! Собирайся ужо.

– Погоди, с Родионом Аркадьевичем попрощаться надо…

– Попрощайся, чтоб дружба ваша не угасла. Мне-то шо, я ветчиной ночь не коротал, горилкой не заливал… – а сам, чтобы ревность свою напополам с обидою от мальчишки скрыть, решил в зеркале папаху поправить, наклон ей соответствующий характеру своему задать. – Эх, где она там, сторона советская?! – и устремился к двери с сознанием собственного достоинства. – Воды бы тебе ковша два, а то ползешь, как змий. Я тебя за флигелем подожду.

Ефим постучался, вошел в соседнюю комнату. Родиона Аркадьевича там не было. Не было его и на крыльце, где дожидался Ефимыча Тихон. Странно, подумал комиссар, куда подевался человек? Наверное, на женскую половину перебрался. Ведь сам же слышал, как всю ночь кто-то по комнате каблучками стучал.

– Не могу его найти.

– Ну и шут с ним. Невелика печаль, место узкое – свидитесь еще.

– Нехорошо…

– Нехорошо в собачьем дне навсегда остаться. Пошли, комиссар.

Пока Ефимыч шел в охотничий флигель, все думал над словами Джорджа Ивановича, запавшими ему в душу: «…Только одно – спастись, убежать, все остальное несерьезно». Да, но как? Как спастись, как убежать?! И главное – что люди подумают…

– Слушай, Тихон, а если бы тебе предложили… – начал по-свойски комиссар.

– …Мне никто ничего не предлагал, – пожаловался Тихон.

И в этот момент комиссара накрыло, вывернуло наизнанку.

– К клену давай…

– Худо мне…

– Худо ему… Смотри только мне, мимо сапог и куртки…

Ординарец комполка вошел в охотничий флигелек, брезгливо налегая концом нагайки на былинную дверь. (Дверь простонала, будто очнулась от столетнего паутинного сна.)

– Тихон, шо ли ты будешь?!. – сказал он сильным грудным голосом, наткнувшись на Тихона с начищенной теперь уже керосином комиссарской курткой в руках.

– А то в росте пал? – преградил ему дорогу Тихон.

– Росту прежнего, чертеж лица сменил. – Похлопывая нагайкой о ладонь, ординарец изучал босые ступни Тихона.

– Давно ж не виделись, почитай со вчерашнего утра, потому и не признал.

– Жидовскую кожуру на себя ладишь? – Ординарец комполка попробовал отодвинуть Тихона нагайкой так же, как только что дверь.

Тихон и не подумал его впускать, глянул лишь в сторону темного угла, перекрытого плотной занавесью, висевшей на бельевой веревке, и лукаво улыбнулся.

– Мне, Матвейка, своей шкурки хватает.

Плескания и фырканья за занавесью тем временем стихли. Перестала долго падать в ведро вода. Теперь уже отчетливо доносились резкие взлеты полотенца, в задачу которого входило еще и обозначить присутствие в охотничьем домике невидимого третьего.

– Слухай сюда, кум, – сказал ординарец комполка, не меняя своего вежливого тона, – вид сверху на меня неприглядный будет, на меня такие, как ты, сквозь смертную подкову глядят.

– Ути-бути, бозе мой! Весьма утяжелил ты меня, Матвейка, своею шрапнелью, в сей момент за угол побежу портки сбросить… Че тебе треба, говори? Чайку испить али Нюрку за бока, шо твою кобылицу?

– Мою кобылку, кум, не тронь, она у меня не какая-нибудь тележная блядовица. Нюрку сами тягайте, пока концы не отпадут, а я твоему Мойше-с-половиной евангелю, веленую свыше, сообщу и в революционный настрой заступлю.

– Ети твою!.. Где ты тут, Матвейка, настрой красный узрел, сквознячок под подолом бабьим. Докладай и с горки прочь.

– Тебе шо ли, щучку, докладать. Будет елозить, призывай комиссара…

– Ай, ё ж ты мудень!

В ту же минуту комиссар вышел из-за занавески с переброшенным через шею полотенцем и жестяной баночкой зубного порошка от господина Ралле.

Делая вид, что не слышал придверного гарцевания двух ординарцев, он поставил баночку на угол стола и аккуратно просунул в мокрую марлевую повязку перебинтованную руку. В бородке его поблескивали капельки воды. Серьга горела, придавая рельефному торсу и узкому скуластому лицу еще большую смуглость.

– Что у тебя, Матвей, ко мне любопытного?

– Вот и я ему о том, – не унимался Тихон.

– А то есть любопытное, что вчера до комполка от начальника шляхты ихней посыльный ходил. Сообщил, что пан ясновельможный приглашает всех господ офицеров пожаловать завтра к нему на обед.

– Ай ли господ? Шо тебе, Матвейка, в голову прилетело? – опять вмешался Тихон.