Читаем Пароход Бабелон полностью

– А в «Правде» не говорят, что Мару отовсюду гонят, снимать не дают? Не говорят, что меня перестали печатать, даже рецензию на клюевский сборник в «Москве книжной» хотели завернуть? Бог с ними со всеми. А ты? Какими ветрами в отчую гавань?

– Не поверишь. – Герлик водрузил на нос очки и поморгал новыми всевидящими глазами. – Назвал в газете остров Хайлуото нашим.

– А на самом деле?

– Финский, конечно. Их посол в ужасе нашему звонил, наш, в неменьшем ужасе, – Мехлису[34]. Лев Захарович меня на ковер: «Вы экзамен по географии будете в школе держать, товарищ Новогрудский! Пока пятерку не принесете мне на стол, в газету не пущу ни одного вашего текста».

– И как?

– Об этом чертовом острове узнали выше Захарыча, представляешь!..

– Что, сам?

– По крайней мере, так говорят. И говорят, он очень смеялся. Но ты же знаешь, сегодня он смеется, а что завтра?..

– Завтра усами пошевелит, и будешь ты главным вокалистом у Ягоды[35]. Звонил Соломону?

– Естественно. Он отправил ко мне двоих своих битюгов в кожаных пальто до пят. Похрустели-поскрипели по коридорам, после посадили в машину – и на вокзал… Даже зубную щетку и порошок взять не успел. С Тамарой не попрощался. Все выглядит так, как будто я от нее сбежал.

– Ладно, ты тот еще географ, а редакторы ваши куда смотрели?

– На южные моря, куда им еще смотреть. Соломон вроде как все уладил, поговорил с Мехлисом, но ты же понимаешь…

– Понимаю… – и тут вдруг Ефима накрыла темная туча. – Вот только не могу понять, как это мы с тобою встретились.

Герлик поморщился точно так же, как Шмуэль Новогрудский, когда в комнату вошел Школьник.

– Ты о чем это сейчас?

Ефим глянул на него, и туча моментально рассеялась.

– Прости. Прости, Герлик, несет меня… – и ему показался золотистый обмет вокруг Герликовой головы.

– Ничего, бывает, – сказал Герлик в меру утешительным голосом, правда, после смягчился: – Торговая – она и есть Торговая. Не в этот день, так в другой непременно бы встретились. Как тебе Ляля?

– Сам ведь все знаешь.

Герлик деликатно вздохнул, надул и без того пухлые мамины губы.

– Вот забудется советский остров Хайлуото, и придется возвращаться назад – в Москву.

– Почему придется? – Ефим затушил папиросу, поднялся первым на правах старшего. – Можно и не возвращаться.

– Можно. Конечно, можно – но нельзя. – Встав, Герлик погладил себя по намечающемуся брюшку. – Тамара!..

– Ну ты и Казанова! Слышал, позавчера закон об абортах приняли?

– Я уже неделю газет не читаю, радио не слушаю. А ты чем здесь заниматься собираешься? Надолго в Баку?..

Ефим поделился своими новостями в телеграфном стиле.

– Выходит, местного Шолохова тебе уже подыскали. А «бригадир» из местных или тебя прочат?

– Мне пока что ничего не прочат, я вообще болтаюсь на тонкой ниточке.

– Все мы на тонкой ниточке. Надо переждать.

– Герлик, а почему ты не переждал в Вене? – Он открыл дверь в гостиную, и они вышли из сестринской.

– А ты?.. в Фонтенбло у своего Джорджа Ивановича?

Посмотрели друг другу в глаза, будто впервые осознали, как много знают друг о друге и какую опасность это знание может представлять для них. И, как это часто бывает с болтающимися на тонком волоске, вдруг рассмеялись, отчего поднявшиеся из-за стола барышни с удивлением посмотрели на них.

– Кажется, вы сплетничали, – сказала одна из трех нимф, от которой Ефим не мог оторвать взгляда.

– Ни в коем разе. – Герлик подошел к столу, взял за горлышко бутылку, глянул на этикетку, поставил на стол, взял пробку, обвел ее носом с видом опытного сомелье. – Токайское. Пятнадцатилетнее!.. Ну, может быть, совсем немножко – о женщинах.

– Ах, о женщинах!.. – изломала бровь в показном недоумении княжна.

Когда все вновь расселись за столом, Сарочка осторожно спросила, правда ли, что Ефим был командиром кавалерийского полка и что однажды ему спас жизнь ординарец-казак.

Ефим, не показывая, что приятно удивлен тем вниманием, какое она проявляла к нему, поправил ее: «Я был комиссаром полка, а Тихон, мой ординарец, спасший мне жизнь, – кубанским казаком. К Михаилу Шолохову он не имеет никакого отношения».

Ефим хотел было рассказать, главным образом для Сарочки, что пишет роман как раз о том времени, о той войне, но, замешкавшись, момент упустил: Герлик предложил перебраться на соседний балкон.

– Что-то душно!.. И запах этот ду-ра-цкий!.. Мы как раз вчера с Сарочкой ковры на том балконе расстелили. Лиза, Ли-и-за!.. – начал звать горничную. – Куда она подевалась? Сара, иди, найди ее.

– Сам иди.

– Дора, тогда иди ты.

– Сам иди.

– Никакого уважения! Вот если бы Соломон сказал…

– Ну так то же Соломон!.. – хором затянули сестры.

По-видимому, это была их домашняя заготовка, пользующаяся неизменным успехом.

О, если бы Соломон знал, что творилось сейчас на душе у Ефима – разрядил бы свой именной «наган» немедля.

Аккуратно вырезанная луна, висевшая на темном бархатном фиолете, мягко обливала балкон. Загоралась и тухла фонарная лампа. Ствол старой акации в том месте, где добирался до уровня балкона, разбегался надвое, ветви с длинными коричневыми стручками буквально лезли на решетку.