Дал перчатками отмашку водителю, что стоял внизу у ступенек. И тут вроде как вспомнил:

– А поляка пленного нашли? Как его там? Войцеха?

– Вы же сами велели: передать его в руки…

– Позвольте, Степан Васильевич, я ничего такого не говорил… – и перчатку на руку натянул, пощекотав пальцами воздух.

Верховой кашлянул. Промолчал. Понял, что от него требуется.

– И вот что я тебе скажу, Степан Васильевич, – продолжил наштадив, – если мы на поляке крест поставить еще можем, то комиссар твой должен ответить за это происшествие по полной. Красная армия такого шабаша не потерпит. По полной, Степан Васильевич, понимаешь?

Глаз Матвейки при этих словах сверкнул и тут же спрятался. Часовой по-прежнему улыбался.

– Так ведь разобраться сначала надо бы. Там ведь еще, говорят, голубь германский замешан… – не унимался Верховой.

– Молчи, Степан… Васильевич!.. Молчи и не перебивай! – зашипел наштадив. – Я разложения в частях не потерплю. Жди теперь в гости «кедровцев». Мне второй Микеладзе не нужен.

– Так ведь черти они.

– А к твоему комиссару только чертей и посылать. – Наштадив сбежал по ступенькам вниз.

– Алексей Алексеевич!.. Так что? Значит, договорились?..

– Условились, Степан Васильевич, а не договорились, – махнул лайковой пятерней. – А про птиц забудь. Откуда здесь германским взяться?..

Водитель метнулся к наштадиву с буркой.

– Бесприютное животное. – Верховой проводил взглядом отчалившее только что авто. – Все по договоренности, – и погладил себя по груди.

Группа сопровождения из нескольких красноконников поскакала за автомобилем с поднятой крышей.

– Увязнут, – заглянул в будущее, как в прошлое, Матвейка.

А Верховой пожелал себе и полку скорейшего столкновения с поляками, потому как «товарищу Ленину для солидности внешнего вида нужны победы, а пока ему нужны победы – “кедровцы” всегда на один марш будут опаздывать».

Дождь лил не переставая.

Глава пятая

Шаня

На сей раз Керим явился в полосатой пижаме и в кепке, чем сильно позабавил Ефима, еще не остывшего от только что написанного, пребывающего под библейским дождем пятнадцатилетней давности.

Хозяин меблирашек вид имел такой, будто выбрался из глубокого детства через лаз между подушками. В протянутой руке – чистая, сверкающая отбитым по краю стеклом пепельница, в которой лежала самодельно удлиненная папироса с мануфактурно скрученным кончиком.

Глядя на Керима, Ефим едва сдерживал себя от той улыбки, которая внезапно переходит в смех.

– Чего не спишь, моряк? – выудил «Регент» из кармана брюк, откинул крышку и присвистнул: – Три часа ночи. Дела какие держат?

– Дела нет, ага. Мысли разные держат, по-вашему – размышленья, – и Керим показал «шелковый путь» своих размышлений, идущих караванами от кепки к пижамному карману с левой стороны груди.

– Ух ты!.. И что ж то за размышленья такие?

– Э-э-э… – сморщился. Один глаз – «гость», другой – «хозяин». – Не обращай внимания, ага, мысли-размышления, да. У всех мысли есть, у меня тоже есть. Сегодня спишь, завтра – не можешь. Я тебе, ага, папироску принес.

– Что, еще?! Ты из меня кого сделать хочешь, Керим?

– Поддержать тебя хочу, ага, в-а-а Аллах, – улыбнулся щедрой кавказской улыбкой. – Как подарок прими, да, – протянул Ефиму папиросу в смолистых жирных пятнах. – Кури, лучше будет.

– Ты куришь, тебе легче?

Керим вздохнул.

– Если бы не курил, хуже было бы, в-а-а Аллах.

– Твоя правда. – Ефим проводил Керима до исхлопанной двери. – Спасибо тебе за все.

– Осторожней будь, ага, – Керим показал глазами на пятнистую папиросу, – сильно забирает. На два раза растяни ее. Я всегда так делаю.

– Керим, может, если ты кепку снимешь, сразу уснешь?

– Ага, почему так шутишь, э? – но при этом шутку Ефима оценил, затрясся полосатыми пижамными плечами.

Только закрылась за ним старая дверь, Ефим подумал было, что, пожалуй, надо ложиться спать, но вместо этого вышел на балкон с «подарком» Керима.

«И зачем я тогда шарик серебряный с ганджою выбросил? Нет, больше этой дури ни за что курить не буду».

И уже через минуту, глядя на минарет, облитый бесчувственной луною, Ефим вдохнул в себя скифскую ночь, скифскую степь с ее пахучими ленивыми дальними далями. Ему показалось, что и минарет, и балкон, на котором он стоял, поплыли по-над весенней степью, параллельно проплывающему вдалеке эскадрону.