Читаем Пария полностью

— Ваша слава в городе намного превосходит его, — пояснила я. — Его работы говорят о большом мастерстве, но их находят слишком… благополучными. Он не может вступить в бой с реальностью так, как это делаете вы.

— И… что еще говорят? — спросил Шадрейк.

— Ах, да, — начала я. — Говорят, что Шадрейк знает жизнь улиц, сэр. Самое дно города. Все говорят о грубой, первозданной честности ваших работ, считают, что вы не заботитесь о благопристойности и приличиях — и, благодаря этому, достигаете величайшей художественной правды. Лишь вам могла придти мысль использовать в качестве источников вдохновения нищих, проституток или мелких торгашей.

— Это верно, — согласился он. — В моей работе я стараюсь быть честным. Я обнажаю мою душу.

Мои слова польстили ему — на это я и рассчитывала. Вообще-то, он использовал проституток и нищих в качестве натурщиков только потому, что они были готовы работать за стакан амасека и кусок хлеба.

— Сим слышал все это, — продолжала я. — И, сказать по правде, был довольно напуган. Он решил, что будет рисовать прокаженных, кающихся грешников… изгоев, которых сторонятся даже на улицах — и это вдохнет жизнь в его репутацию. Он вознамерился изобразить самых отверженных, живущих в сточных канавах, сэр — тех, кто обычно невидим для приличных людей. Он выбрал Проклятого. Вот этого несчастного.

Шадрейк снова оглядел Проклятого.

— Этот Сим бросил мне вызов, — произнес он. — Он собирается похитить мою правду.

Подвыпившая компания вокруг — по крайней мере, те, кто слышал наш разговор, — начали свистеть и улюлюкать.

Шадрейк вынул изо рта папиросу и выпустил облако дыма.

— Не окажешь ли мне честь, Проклятый? — спросил он Лайтберна. — Не сможешь ли позировать мне? Я покажу этому Симу, как надо работать.

Лайтберн взглянул на меня. Он явно был озадачен.

— Покажи ему свои татуировки, — скомандовала я.

— Чего? — не понял Лайтберн.

— Покажи свои татуировки. Мастеру Шадрейку они должны понравиться, — взглядом я умоляла Проклятого подыграть мне.

Я думала, что он закатает рукав или только поднимет манжет. Но, кажется, поняв, в какую игру мы играем, Лайтберн поставил на пол сумку, которую нес, а потом — скинул куртку и рубаху.

Его руки и торс были худощавыми, но с прекрасно развитой мускулатурой. Кожа казалась тускло-бледной — он давно не бывал на солнце. Татуировки покрывали его от пояса до шеи, вились по груди и спине, тянулись по каждой руке до самого запястья. Это были тысячи мелко и плотно написанных строк, каждая говорила о бремени или епитимии, о задании или долге. Они повествовали о том, что он совершал, стремясь избавить других от их нужды и очистить свою душу. И, кажется, они продолжались и ниже его ремня.

Обычно Проклятый носил на своем теле три-четыре записи, иногда их количество достигало дюжины — в зависимости от тяжести его прегрешений. Но я никогда не видела, чтобы их было так много.

Все это заставило меня задуматься, что же он сделал, если нуждался в таком искуплении.

Шадрейк, похоже, был впечатлен.

— Не желаете ли стакан вина, сэр — или сигарету? — спросил он у Лайтберна.

— Не употребляю ни того, ни другого, — ответил Лайтберн.

— Тогда не сядете ли здесь? — произнес Шадрейк, сопровождая Лайтберна к стулу, стоящему у занавеса, на котором раньше сидела я.

Лайтберн подошел к стулу и уселся. Шадрейк осыпал своих прислужников приказаниями, он посылал их за углем, бумагой, чистой доской, особым мольбертом и амасеком. Отдавая команды, он неотрывно разглядывал Лайтберна через свое стеклышко.

Я подошла к Проклятому.

— Просто посиди немного неподвижно, — прошептала я. — Займи его. Через полчаса он надерется так, что будет уже не в состоянии рисовать. Он уже слишком обкурился сегодня вечером.

— Так это — только отговорка? — не понял он.

— Просто подыграй ему. Я заплачу тебе за беспокойство.

Я отступила назад и снова взглянула на него. Письмена у него на коже были расположены так густо, буквы — такие мелкие, что их невозможно было разобрать. Чтобы понять, что там написано, нужно было оказаться близко… очень близко к нему.

— Что ты сделал, Реннер? — спросила я.

Он не ответил.

Я некоторое время постояла рядом, наблюдая, а потом потихоньку отошла в сторону — теперь я уже не была в центре всеобщего внимания. Снова раздалась музыка. Шадрейк начал рисовать.

Я по-прежнему чувствовала взгляд, устремленный на меня. Ощущение, что за мной наблюдает псайкер, не исчезало в течение всего пребывания здесь. Я спрашивала себя, кто, или что могло находиться здесь, в коммуне, или кто мог наблюдать за нами взором своего разума, будучи где-то еще. Говорят, что Бог-Император бдит за всеми нами с Золотого Трона на Святой Терре, но не думаю, что это был Он.

Наблюдатель был гораздо ближе.