Читаем Парящие псы полностью

— Плыть? Но ради чего?

— Ради радости и удовольствия, Рой, ради счастья от реализации своих талантов.

— Талантов? − Рой вдруг вспомнил Фрая, — А дружба? − вдруг вспомнил отца. — А любовь?

— Хм… а дружба − это не талант? А любовь − не талант?

Светлячок затянулся и снова пустил пузырьки, а Рой вспомнил тот звук самой чистой ребяческой радости, с которым вырванный из крыла лоскуток бойко трепался по воздуху, шелест листвы, папин голос — заботливый, тёплый, и звонкий, щекотный смех лучшего друга, и скрип дельтаплана, и бульканье капель дождя на поверхности лужи. И все эти звуки смешались в один глухой стук, раздающийся из груди и наполняющий сердце тоской.

— Сила воли − это не талант? Сострадание − не талант?

Рой вспомнил сладкий вкус первой пыльцы, горький запах янтарного масла, и липкий клочок паутины в ладони, звезду, просиявшую в небе дугой, россыпь мелких камней в потолке, и спирали крученые ветром в густых белых зарослях шерсти, верхушки деревьев в прохладе кудрявых седых облаков и пушистые бледные корни цветов, беззащитно лежащие в его руке и нуждающиеся в защите, заботе, тепле.

— Благодарность − это не талант? А свобода − это не…

— Я понял!

— И что?

— Кажется, я хочу жить свою, именно свою жизнь!

Светлячок рассмеялся и стал отдаляться стремительно быстро, трясясь и дрожа.

— Стой! Куда?

Свет, пульсирующий у него в животе резко сжался до маленькой звёздочки в далёком небе, но вот и её уже нет.

— Как мне выбраться из этой банки?

И лишь его хохот по-прежнему был где-то рядом, то справа, то слева, то сзади, то прямо внутри головы и Рой начал оглядываться, а откинув затылок назад, он увидел черту тоньше ниточки, горизонтальную линию с еле заметным свечением.

— Там? Выход там?

Смех стихал постепенно, сменяясь глубоким дыханием, линия ширилась в центре по мере её приближения и начала походить на зерно или веретено и Рой вдруг осознал, что дыхание это не чьё-нибудь, а его собственное. Щель разверглась впуская, и сквозь пелену он увидел черты дорогого лица в обрамлении знакомых стен.

— Папа?

— Рой… Слава Богу! Сынок… Ты очнулся!

Отец говорил полуплача и гладил по голове. Взгляд был уставший, но светлый.

— Я очень люблю тебя, папа… Прости меня. − шёпотом произнёс Рой.

— Я люблю тебя больше!

Он обнял его, улыбаясь и всхлипывая.

— Как я тут оказался?

— Я принял тебя из рук белого мотылька, там, возле дуба, израненного… искалеченного… и принёс домой… ты целых три дня лежал… я молился… ни разу не отошёл, и Господь миловал.

Рой приподнялся и сел. Оглядел своё тело − на нём ни царапинки.

— Всё зажило?

— Ну конечно! Ведь ты дождевой червяк! Раны на нас заживают почти что мгновенно!

— Ого! Никогда и не думал, что это скажу, пап, но как же я рад быть червём!

— Ну а я тебе что говорил? Хе-хе.

После глубокого вздоха, с пропитанным нежностью взглядом, отец прикоснулся к его щеке и сказал:

— Знаешь, Рой, я очень многое понял за эти три дня. Понял, что Бог велик, многогранен в своём проявлении, неисчерпаем и непостижим! Как же глупо, а может быть даже греховно, пытаться его ограничить своим представленьем о нём! Что я делал, когда отрицал твоё мировоззрение? Отрицал Бога в тебе. Что я делал, пытаясь навязывать лишь своё видение? Ограничивал Бога внутри тебя. Что делал, когда считал, будто я один прав? Возвеличивался над ним. Вот какой "праведный" я оказался… Но благодаря тебе понял, что Бог, он во всём! Научился его видеть, и принимать, и любить. А сейчас, отпуская тебя на свободу, я буду учиться ему доверять!

Он прижал Роя к сердцу.

— Теперь у меня появилась мечта! Чтобы мой сын был счастлив, свободен, и жил свою жизнь так, как хочет душа. Хоть рекой был, хоть морем!

— И то и другое − вода, папа… Я тоже кое-что понял.

Отец отпустил его и посмотрел с пониманием. Рой закачал головой:

— Возгордился своими успехами. Ха! Возомнил себя лучше других. Всемогущим, особенным, неуязвимым. И вот − всех подвёл. Ты растил меня, оберегал, ты хотел, чтобы я был достойным червём − я тебя обманул. Фрай учил меня, верил, вложил столько времени, сил и надежды − я не оправдал…

— Кто такой Фрай?

— Мой друг — мотылёк. Ты же видел его возле дуба.

— Чему он учил тебя?

— Только тому, что умеет — летать. Он придумал конструкцию. Я был пилот, он инструктор мой.

Генри в смятении нахмурил брови.

— Сынок… Он же Тутовый Шелкопряд!

— Да всё равно мне…

— Рой…

— Папа, он мой лучший друг, самый лучший…

Он опустил голову. Генри поднял её за подбородок ища его взгляда.

— Рой, Тутовые Шелкопряды… они… не умеют летать…

— Что?

— Они не умеют…

— Как нет?

Глаза Роя забегали, рот приоткрылся.

— Ты шутишь?

— Такая вот шутка, сынок. Ты, выходит, учился летать у единственной бабочки в мире, которая…

— Нет…

— …не умеет…

— Не верю…

— …летать…

Рой сорвался и бросился прочь из норы. Мысли путались и выворачивалась наизнанку душа. Сердце билось во всём теле сразу болезненными и горячими импульсами, разрывая его изнутри.