Читаем Парень из преисподней полностью

— Ну, он не был самоубийцей! Рассчитывал, что за этот месяц гениальности сумеет как-нибудь усмирить свою бактерию. Не успел. А когда он умер… Что же, пришлось людям примириться с тем, что за гениальность платят жизнью. Сначала-то на прививку шли только законченные графоманы да изобретатели вечного двигателя. А позже дело поставили на широкую ногу. На всех перекрестках висели воззвания фирм, госдепартамента и колледжей к самоубийцам: за баснословные деньги у них покупали жизнь. Гангстерские банды десятками переключались с продажи наркотиков на поставку «гениев поневоле». Схватят человека, сделают прививку, а потом предлагают: работай там-то, умрешь через месяц, зато семья будет обеспечена. Отказался — сразу конец, и гению, и его семье… Сколько тогда об этом писали!.. Помню объявление фирмы Дженерал электрик: «Зачем вам посредники-гангстеры? Обращайтесь прямо к нам, и комиссионные достанутся вашим детям!» Хорошие денежки гангстеры на этом деле зарабатывали…

А вот глава сицилийской мафии понял: «гениев поневоле» выгоднее использовать в своей системе, чем продавать!

Первый из собственных гениев мафии за свои четыре недели поднял ее доходы, как позже выяснилось, на двадцать шесть процентов. Такие предложил способы ограбления банков и борьбы с батраками, что старейшие специалисты диву дались! Но второй…

Бруно Челли сделал им тридцатилетнего профессора экономики. А тот, видно, начитался в детстве приключенческих романов. В первые двадцать два дня его работы доходы Челли росли, как на дрожжах. Но на двадцать третий день своей гениальности Энцио собрал на маленькой вилле под Палермо восемнадцать вожаков мафии, запер их в гостиной и забросал через окно гранатами. Потом передал итальянскому правительству материалы на тридцать тысяч членов и пособников мафии. И сам же послал фотокопии всех документов во все газеты: боялся, что иначе дело замнут… Замять, правда, не удалось. Но и Энцио не удалось дожить до законного тридцатого дня гениальности: его убили уже на двадцать шестой…

Истории в этом роде не прекращались. Больше всего доставалось ученым. Ведь и гангстеры понимали: чтобы открыть новое, надо знать старое. В научных городках и университетах создавались дружины самообороны. Профессора, академики, даже студенты старших курсов не расставались с револьверами. На улицах Принстона разыгралась великая битва с гангстерами, в Йельский университет пришлось ввести войска, чтобы защитить от профессоров администрацию, на которую пало подозрение в сговоре с местной бандой…

А между тем в своей лаборатории уже работали день и ночь двадцать смертников. Двадцать микробиологов, которых созвал к себе перед смертью Физбах. Их целью было укротить бактерию. По очереди они прививали себе гениальность, и привитый тут же становился — до своего безумия — руководителем работ. Потом его место занимал — по жребию — следующий гений. А девятнадцать оставшихся в живых выбирали среди лучших микробиологов страны нового двадцатого и посылали ему сообщение об этом. Случаев отказа не было.

Когда, наконец, великий Бройс решил-таки в свой месяц «проблему Физбаха», ни одного из первой двадцатки уже не было. Но плод их общего труда, — рассказчик ткнул себя пальцем в голову, — тут. Теперь по-прежнему человек на месяц становится гениальным — или хотя бы талантливым. Но через месяц он всего лишь возвращается в обычное состояние, выздоравливает, а не умирает.

И едва это стало известно, как премьер-министр Федгании Ганс Крамке предложил привить бактерию гениальности всем гражданам своего государства. О, это было потрясающе! В едином порыве будущие таланты ринулись на созданные по всей стране пункты прививок, — их обычно устраивали в помещениях призывных пунктов. Соседние и несоседние державы отчаянно протестовали, но премьер-министр заявил в ответ, что все федганцы потенциальные гении и что это — сугубо внутреннее дело. Правда, тут же он совершенно нелогично прибавил, что страна гениев, естественно, должна руководить странами не-гениев.

Одновременно в газетах Федгании появились предварительные подсчеты. Сообщалось, что всего за два года страна минимум учетверит свою экономическую мощь, реализовав внесенные за месяц гениальные предложения.

Первые недели, казалось, подтвердили эти предсказания. В течение месяца после «дня гениальности» патентными бюро было принято заявок на изобретения примерно в четырнадцать тысяч восемьсот шестьдесят раз больше, чем за предшествовавшие десять лет. В генштаб поступило в полтора раза больше детальных планов захвата власти над миром. Картинные галереи не могли вместить новых полотен, а журналы закрывались, потому что редакторы оказались не в силах справиться с потоком рукописей. Хуже было то, что остановилось большинство предприятий: гениям ли стоять у станков и спускаться в шахты?!