Читаем Паранойя полностью

В общем, я не обольщаюсь. И не забываю, что любое следствие рано или поздно должно закончиться. А с ним придет конец моей нынешней относительной безопасности. Я отбуду мотать срок… и не домотаю его до конца. Те, с кем я окажусь по соседству, наверняка об этом позаботятся.

А могут желающие позаботиться об избавлении от меня рода людского и раньше. Например, когда нас куда-нибудь поведут… или повезут: на допрос, ну или в суд. И этот желающий окажется ко мне достаточно близко — причем с колющим или режущим предметом в руке.

Потому я тороплюсь. Потому не обращаю внимания на неудобства. Стремлюсь довести свою историю до конца, прежде чем настанет конец всей моей жизни. Почему? Потому что просто… привык доводить до завершения все, за что берусь. А зачем? На этот вопрос, как я уже говорил, нет четкого ответа.

Наверное, это просто моя прихоть такая, последняя. Вроде последней сигареты или последней трапезы перед казнью. Нет, скорее беседы со священником. Попытка облегчить если не судьбу, то хотя бы душу.

А потому не откажите мне в утолении моего последнего желания: рассказать историю своего падения. Много времени я не займу — поскольку спешу сам.

* * *

Вначале, как водится, было слово. В данном случае это звонкое как упавшая на пол посуда или сброшенные кандалы словечко «задолбали». Как нельзя точно передающее суть жизни в цивилизованном обществе.

А суть такова.

Что зверь, что недалеко ушедший от зверя дикарь может позволить себе удовлетворять сиюминутные потребности на ходу, чуть ли не сразу после их возникновения. Захотел — справил нужду прямо, где стоял, ни от кого не таясь. Захотел — оприходовал первую же подвернувшуюся самку. А другого зверя или дикаря так же, просто захотев, убил любым доступным способом. Ну, или хотя бы сбежал, если очередной супостат показался сильнее.

Человек же более-менее цивилизованный, живущий не в племени, не в стаде, но в обществе, ничего подобного позволить себе не может. Свои желания, симпатии и антипатии он вынужден усмирять, держать под контролем, считаясь с потребностями других людей. Проще говоря — терпеть. Терпеть то, что вызывает у него дискомфорт.

Но любому терпению рано или поздно приходит конец. Тогда-то и выходит на сцену заветное словечко на букву «З».

Насчет себя скажу: я не просто жил в обществе — я был связан… нет, спаян с ним прочнее связки вагонов в железнодорожном составе. А именно это считается если не синонимом понятия «успех», то, по крайней мере, обязательной его предпосылкой. И покуда локомотив под названием «экономика» держал путь в гору, шли в гору, в том числе мои дела.

Я, конечно, не попал в список «Форбс», как не был и звездой шоу-бизнеса или влиятельной политической фигурой. Но готов поспорить на что угодно: жилось мне все равно лучше, чем подавляющему большинству. Я говорю о тех, кто обитает в хрущевках и иных уродливых строениях с зассанными подъездами и крохотными квартирками. Тех, кто ни разу в жизни не отдыхал на заграничных курортах. И тех, наконец, кто ездит на работу не на «крузаке», а на автобусе или, в лучшем случае, на какой-нибудь легковушке-малолитражке. Если она, конечно, имеется — работа.

Но, как говорил один деятель прошлого, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. И даже я при всем своем относительном благополучии не был освобожден от необходимости терпеть… много чего. А значит, появление у меня в голове, душе и на устах слова «задолбали» было лишь вопросом времени.

Более того! Про себя я даже пытался классифицировать вещи и явления, которые приходится терпеть, в зависимости от мотивов, к терпению побуждающих.

Так, что-то мы терпим чисто машинально — привыкнув считать до того незначительным пустяком, что принимать это близко к сердцу столь же оправданно, как палить по воробьям из тяжелых орудий. Сюда, например, можно отнести девочек (и реже мальчиков), раздающих рекламные листовки на улицах. Раздатчиков этих малолетних я встречал чуть ли не каждый день. То в обеденный перерыв, на пути от офиса до ближайшей кафешки, то на парковке перед торговым центром, где я обычно закупаюсь.

Так вот, так же обычно, по привычке и едва ли не рефлекторно, я брал протянутые этими девочками и мальчиками листовки. Даром, что умом понимал: рекламируемые в них товары или услуги мне за редким исключением даром не сдались. И отправлял большинство этих бумажек в ближайшую же урну. Отправлял… но все равно продолжал принимать макулатуру мелкой расфасовки из детских рук. Подсознательно, как видно, считая: почему нет, если сколько-нибудь заметных усилий от меня при этом не требуется. Взял, глянул, бросил в урну — куда уж легче. А девочкам и мальчикам, хоть по мелочи, но помог. У них ведь заработок от количества розданных листовок зависит. Ну и пусть зарабатывают. Кому от этого плохо?

А изменил я впервые этому своему обыкновению — угадайте, когда! Незадолго до начала этой истории, приведшей меня на нары. Теперь думаю, что это был первый звонок, предвещавший приход в мою жизнь рокового словечка.