Читаем Панцирь (СИ) полностью

Крики и команды отсутствовали. Шум раздавался только от зрителей, да и тот постепенно утихал.

Я высунулся из-за баррикады. Грохотание, выброс дыма вдалеке и меня ткнуло в грудь. Доспех не пробило, но приятного мало. Спрятался за укрытием.

Стреляли они метко. Было бы оружие чуть современнее, и пуля могла и в голову прилететь. А это уже хороший аргумент, покойный Звездочёт не даст соврать.

— А чего ты ждал от четырежды жопоглазых уродищ? — хохотнула Желчь, будто мысли прочитав. — Они себе столько глаз явно не для красоты намутировали.

— Справедливо, — морщась, прокряхтел я.

Сместился в левую сторону, к углу. Высунулся вновь, пистолетчики мельтешили уже здесь.

Мы сцепились. Они успели огрызнуться — отстреляться по мне из двухзарядников. Я ответил двумя прицельными из Центуриона и выстрелил от бедра с Виверны.

Вражеская пуля ударила в бронерукав, другие прошли мимо.

Мои первые выстрелы царапнули баррикаду; следующий пробил нагрудник скида, вырвавшегося вперед.

Он рухнул, я спрятался.

— Не так всё и страшно, — пробормотала Желчь и рассмеялась. — Небось теперь обозлённые, как ужаленный иглошёрст.

— Они и так в самую тёмную ночь за добряков не сошли бы, Желчь.

Зрители издали радостный вопль, слитый в единое; они именно крови и ждали. Наверняка дхармы ставили на то, сколько я убью мутантов перед тем как меня раздавят. Эхо презрения зашевелилось внутри паразитом.

Спокойнее.

Хоть я и спрятался от пуль, но от следующего за смертью ментального шторма укрыться не удалось. По мне стегнуло чередой грязных образов:

Мы закапываем концентрат-семена под невероятной глыбой чумного Клыка. Меня жжет благоговением.

Серебристые вспышки во тьме.

Мы вешает на громаде Клыка человеческую женщину. Она дергается. Ржавчина липнет к избитой самке жгучей коростой. Визг становится лучшим из блюд. Окровавленные сосульки волос мотаются завораживающими маятниками.

По нашим меркам она бесконечно уродлива, но ее судьба лепит из нее самую красивую самку мира.

Прелесть.

Ее правая рука сообщает о гражданском статусе, но кому из нас не плевать на костяков?

Старший касается каждого из племени, рассказывая о величие, покорности и власти. Затем ритуальным копьём пробивает жертве живот. С женщины хлещет. Свисающие с наконечника шестнадцать Идольных кукол становятся красными, знаменуя скорое начало нового Эха. Старший касается лба каждого из нас, ставя кровью метки; так он говорит об общине и долге. Мы смотрим и не шевелимся, глаза наши восторженно блестят. Меня оглушает чувством причастности.

Серебристые вспышки во тьме.

Мы у громады чумного Клыка смотрим на вздувшийся труп. Женщина обросла концентрат-семечками как утопленник диких речек штрековыми пиявками. Живого места на ней нет. Семечки разжирели и свисали пузатыми и глазастыми шишками.

Добротный сок.

Запах пьянит.

Высокий рыжеглазый человек, с пульсирующей сферой в груди, которая и сквозь куртку видна, смотрит на чумной Клык.

Мы склоняем голову. Ждём. Один касается того, кто сделал меня наблюдателем. Прикосновение к бедру сообщает о счастье; другой, поглаживая ладонь, «говорит» о довольстве сделанным — о гордости; третий, щипая бок, о том, что неплохо и поесть.

У рыжеглазого нет волос на голове, а правая часть черепа деформировалась, вытянулась, заострилась, кость стала похожей на корону.

Мы ждем.