Сойдя с подножки «Северной стрелы»,

В советской грубой «парке» на ватине,

В тумане сером сумрачной зимы,

Бутылку крепкой водки по пути,

Я взять решила в винном магазине.

Мой друг, по сути, уличный поэт,

Вздохнул почти пророчески и с грустью,

Взглянув на мой потрёпанный берет,

Приобретённый где-то в захолустье.

Его стихов возвышенных абсурд

Мне импонирует сегодня, как ни странно,

И на перила резко сброшенный тулуп

Открыл вдруг бурю поцелуев ураганных.

В подъезде вымершем, осипшим баритоном

Читает он забытые стихи

Среди колонн, как в древнем Парфеноне,

Где пахли розами тончайшие духи.

В ночи слепые небоскрёбы…

В ночи слепые небоскрёбы

Мне шепчут в ухо — быть беде.

Бездомных тощие утробы,

И их урчанье в темноте.

В моей душе растёт тревога,

Что ты исчезнешь под луной.

Куда ведет тебя дорога?

И где твой берег, мой родной?

Врубель

Как устрица в сиянии перламутра

Я утопаю в скользком бытие

Дела свои откладывать на утро

Не принято на нашем корабле.

Под парусом, луну опережая,

Босые, чтобы устоять,

На палубе, святых всех проклиная,

Мы время поворачиваем вспять

Я помню, как молчал ты отрешённо,

Как дождь стучал в каютное окно.

Как я болтала что-то нерезонно,

Как пили чай и красное вино.

Ты говорил — процесс творенья важен,

Что смерть холстов не главное теперь.

Что Демон жив, нам жизнь еще докажет,

Есть в прошлое невидимая дверь.

А мы седеем, выглядим серьёзно.

Плывем на корабле в небытиё.

И молния из серой тучи грозной

Расходует сверкание своё.

Разделена с тобой бездушною толпой…

Разделена с тобой бездушною толпой,

Глотаю слёзы, чтоб не зарыдать.

В собор Исакия, французский долгострой,

Я забрела, но не молиться, не стенать.

Сверкает серебро, мадонна в злате

Непостижимого символика — алтарь.

Колоколов тяжёлых медные набаты

Зажгли в душе моей божественный пожар.

Гремя карманной мелочью нескромно,

Я покупаю белую свечу.

Чтоб не остаться в старости бездомной!

Чтоб заплатить последнему врачу!

Среди толпы я оказалась одинокой.

Не нужно мне богатство и любовь.

Мне б умереть на дикой Ориноко,

Пролив турецкую и взбалмошную кровь.

Мечтаю, что мы встретимся в Гаване…

Мечтаю, что мы встретимся в Гаване,

Среди лимонов и оранжевой хурмы,

Песочно-ананасовой нирваны,

И джаза экзотичной кутерьмы.

Большое небо что-то обещает,

Гостеприимна атлантическая мель.

За друга моего я поднимаю

Бумажным зонтиком украшенный коктейль.

Старому Другу

Вера! Надежда! Любовь!

Почему я не знала вас раньше?

Мы друг друга увидели вновь,

Пьём ситро из фарфоровой чаши.

Может, наши потуги убоги?

Посреди отшумевшего леса

Призрак Музы, олень златорогий,

Окружён дымовою завесой.

Весь в дыму, он сверкает надеждой,

Белоснежный красавец прыгун.

Остальное течет, как и прежде,

Огибая зеленый валун.

Окно вдруг вдребезги разбилось…

Окно вдруг вдребезги разбилось,

Упала птаха на ковёр.

Шехерезада мне приснилась,

И чёрный шёлковый шатёр

Её гадалки лик прекрасный

Не позволял её убить.

Она рассказывала сказки,

Чтоб жизнь свою чуть-чуть продлить

И я пишу свои поэмы

Сама не знаю, почему.

Продлить ли жизнь? Решить дилемму?

Загадка сердцу и уму.

Хотелось бы летать по миру,

И плыть морями без преград.

Играть по праздникам на лире,

Иль на гитаре невпопад.

Останкинская башня, как торпеда…

Останкинская башня, как торпеда,

На воздухе морозном, на Земле.

В каракулевой шапке, как Рогнеда,

Я покупаю рыбное филе.

Мой князь Владимир ждёт у перехода

С Арбата на Калининский проспект.

И как ни отвратительна погода

В руке его живых цветов букет.

Гвоздики, астры, розы из поэмы.

Как трогательны пестик, лепестки.

Пусть нежен запах белой хризантемы,

Но я люблю простые васильки.

Не надо, не смотри, как будто знаешь,

Что я хочу с тобой поговорить.

С немым вопросом голову склоняешь

Как будто можешь чем-то удивить.

Меня, весьма шальную сумасбродку,

Во мне есть анархистка и поэт

Ты лоб мой прожимаешь к подбородку,

Мы стали, как танцующий дуэт.

Тюльпан и роза — колкая иголка

Завёрнуты в прозрачную слюду.

У храма стонет тётка-богомолка

И нищий слезно просит на еду

Мне стыдно за каракуль и букеты.

Мой князь, смотри, страдает голытьба.

Зря в прошлом мы палили из мушкетов

И с Жанной Д’Арк горели у столба.

В эфире белом Монтерея…

В эфире белом Монтерея

Парад стареющих сердец.

И я, как школьница, робея,

Брожу меж радужных колец.

В аллее — турок в панталонах,

Туристам он гадать устал.

Вот мальчик с саблей из картона

Почти, как красочный Шагал.

И все фигуры в поднебесье

Зову я вежливо с собой,

Пройтись по древнему полесью,

По камням, скрытым под водой.

Ключи от якоря причала

Звенят, как тройка в рюкзаке.

Здесь мир амфибий (я мечтала),

Все люди в рыбьей чешуе.

Смотри — увесистые тучи,

Как будто в злате саквояж.

И берега — все круче, круче.

А ты — из прошлого мираж.

Я не умру, а растворюсь…

Я не умру, а растворюсь

В седом мерцании рассвета.

Я проплыву в зефире лета,

Как дым из дула пистолета.

Безлюдно. В облаках голубизна…

Безлюдно. В облаках голубизна,

Щеки коснулась веточка сирени.

Далекая московская весна