Читаем Панк-хроники советских времен полностью

Слушать Зыкину в подростковом возрасте было абсолютно невозможно, крайне неестественно. Подростки, в жилах которых бушевали необузданнуе старсти, ненависть к общественности и взрослым, анархизм, абсурдизм, сюрреализм, экстремизм и нахальство, преклонялись перед честными, свободными ритмами блюза, рок-н ролла, с простыми — не в бровь, а в глаз — словами. По причине усиленного производства гормонов. В моих жилах ещё не текли опасные гормоны, но я была большим поклонником моего старшего брата. Всё что нравилось ему, нравилось мне. Баста!

Комнату заполнили звуковые волны, которые немедленно устремились в мои уши — локаторы. Волшебная шкатулка выглядела как небольшой дорожный чемоданчик! «Вот это да!» — думала я. Я взяла один туфель незнакомки и вылезла из-под стола, приплясывая, чтобы его примерить. Радик громко рассмеялся и повернулся к гостье:

— Принцесса в розовых туфлях, — сказал он, глядя на свою красавицу-иноземку.

Они стали целоваться. Видно было, что они не могут насмотреться друг на друга. Потом босая иноземка и Радик пустились танцевать. Отец взял меня за руку и вывел в коридор, где нас поджидала мама.

— Они должны уйти как можно скорее, у нас дети, — тихо сказала она.

Видно было, что отец боролся сам с собой. Моя мать не имела в виду поцелуи, она имела в виду иноземку в розовых туфлях.

— А что, если она американская шпионка?

Отец вскинул брови.

— Какая там шпионка, она студентка русского языка и влюбилась в нашего друга, молодого балбеса Радика, а он влюбился в неё. Они не понимают, насколько это опасно и чревато!

Отец взволнавался:

— Это безобразие, — продолжал он громко, — когда государство вмешивается в частную жизнь людей. Чёрт знает, что такое!

Мать зашикала на него и подкрутила указательнум пальцем свой висок, дескать, он спятил с ума и поэтому говорит чушь.

— Ситуация, прямо сказать, не ахти, — шёпотом сказала она.

Отец промолчал и пошёл обратно в комнату, где наши молодые балбесы — гости танцевали, качаясь из стороны сторону, как в трансе, под «Караван» Дюка Еллингтона. Разговор, начатый ими у исторического музея, увлекал их всё дальше и дальше он берега. Счастливые, они охотно погружались всё глубже и глубже в омут любви.

Я стояла в коридоре, держа один розовый туфель, прижимая его к животу.

— Дай сюда, — мама взяла туфель, осмотрела его, потом подошла к зеркалу и примерила его на свою ногу. Поварачиваясь вокруг своей оси, она прошептала:

— Вот ведь, умеют же делать туфли на Западе, не то что наши засранцы!

Я представила себе как “наши бедные засранцы’, чьи красные, воспалённые задницы горели от зуда и жжения, пытались производить розовые лаковые туфли, но, к сожалению, как они не старались, у них не получалось ничего. Вместо розовых сказочных туфель с конвеєра выскакивали черные деформированные калоши. Мне стало жалко засранцев и я спросила:

— Ма, может можно их вымыть?

— Кого? — строго спросила мама, — засранцев?

Она крепко взяла меня за руку и сжала её:

— Перестань говорить глупости!

Когда гости уходили, Радик достал из портфеля книгу, которую он написал для советских детей. Мой отец был редактором. Она была недавно напечатана в издательстве «Детская литертура», 1959. Она называлась «Было или не было». У меня она есть до сих пор. Страницы пожелтели, надпись поблёкла.

«Юре, Вере, а главное — Анне — на память о розовых туфлях».

Было или не было? Существовал ли Радик и его американская возлюбленная, существовали ли розовые туфли? Существует ли Барбадос? Где сейчас Валентино?

Моё сознание приходило и уходило, реальность постепенно уплывала. Почему мы не позвонили в скорую помощь? Как ни странно, но в отеле никого не было, кроме нас. Телефона в номере не было, у нас были мобильники, но они на Барбадосе не работали. Куда-то пропала консьержка Мария. Странно, что мы были совершенно одни. Как будто всё было кем-то подстроено. Но кем?

Стало прохладно. Холодная керамическая плитка в санузле казалась более комфортабельной, чем кровать, да и туалет был рядом. Я доползала до туалета на коленях, чтобы опустошить желудок или испражниться очередной раз. Силы продолжали истощаться. Я периодически пила воду из-под крана, лишь для того, чтобы повторить рвотную процедуру снова и снова. Ничего не помогало. Небо темнело. Отрывки из вчерашнего разговора раскатывались громом в моём ослабевшем сознании, между приступами рвоты и поноса, напоминая об ужасе последних часов Валентино. Я огляделась в поисках розового талька. Я могла бы применить его, посыпать им мою задницу, как голову пеплом.

Розовый кораловый пляж Барбадоса начал растворяться в неожиданно навалившемся на остров тумане. Отель «Журавль», построенный в конце восемнадцатого века, гордо возвышался на холме в густой белой завесе, как фантом прошлых веков. Попугай размером с орла в радужных перьях сидел во дворе отеля в клетке, украшенной ёлочными огоньками и, прищёлкивая языком, верещал почему-то по-русски: «Дураки, все дураки». Он раскачивался на маленьких качелях, поварачивая свою голову почти что на сто восемьдесят градусов. Попугаю было 186 лет. Он видел Валентино.