Читаем Пан Володыевский полностью

— А чего вы стоите на дороге? — отвечал один из всадников, которому, очевидно, пришло в голову, что у них, должно быть, сломался экипаж.

Но, услыхав этот голос, Бася опустила пистолет и быстро сказала пану Заглобе:

— Да ведь это дядя… Ей-богу, дядя!

— Какой дядя?

— Маковецкий!

— Гей, вы! — крикнул Заглоба. — Уж не пан ли Маковецкий с паном Володыевским?

— Пан Заглоба! — отозвался маленький рыцарь.

— Михал!

Тут пан Заглоба стал торопливо вытаскивать ноги из повозки, но прежде, чем он высвободил одну, Володыевский соскочил с лошади и подбежал к экипажу. Узнав при свете луны Басю, он схватил ее за обе руки и воскликнул:

— От всего сердца приветствую вас, ваць-панна! А где панна Кшися? Сестра? Все ли здоровы?

— Здоровы! Славу богу! Наконец-то вы приехали, ваць-пане, — ответила Бася, сердце которой сильно билось. — Дядя тоже приехал? Дядя!

Сказав это, Бася бросилась на шею пану Маковецкому, который в это время тоже подошел к экипажу. Пан Заглоба тем временем обнимал Володыевского. После долгих приветствий и объятий пан Маковецкий был представлен Заглобе, затем приезжие рыцари, отдав лошадей слугам, пересели в повозку. Пан Маковецкий с Заглобой заняли почетные места, а Бася с Володыевским уселись на передке. Начались быстрые расспросы и быстрые ответы, как это обыкновенно бывает после долгой разлуки.

Пан Маковецкий расспрашивал про жену, а Володыевский еще раз спросил о здоровье панны Кшиси; он очень удивился внезапному отъезду Кетлинга, но не стал над этим задумываться, так как должен был рассказывать о том, что он делал в порубежной станице, как нападал на ордынцев, как он там тосковал, хотя и отведал здоровой степной жизни.

— Мне казалось, — говорил он, — что не прошли лубенские времена, что по-прежнему со мной Скшетуский. Кушель, Вершул… И только по утрам, когда мне приносили ведро воды для умывания и я в ней видел мои седые волосы на висках, тогда я вспоминал, что я уже не тот, что был прежде, хотя, с другой стороны, мне опять приходило в голову, что, пока дух бодр, человек не состарился.

— Вот это верно, — ответил Заглоба, — видно, что там, на свежих травах, ты и остроумие свое откормил: ты отсюда не таким уехал. Бодрость всего важнее — это лучшее средство против меланхолии.

— Что правда, то правда! — прибавил пан Маковецкий. — В Михаловой станице колодцев много — проточной воды там совсем нет. И скажу вам, когда на рассвете солдаты начнут скрипеть журавлями, то просыпаешься таким бодрым, что невольно хочется благодарить Бога только за то, что живешь.

— Ах, если бы я могла быть там хоть один день! — воскликнула Бася.

— Так за чем же дело стало? — сказал Заглоба. — Выходи замуж за станичного ротмистра.

— Пан Нововейский рано или поздно будет ротмистром, — вставил маленький рыцарь.

— Ну вот! — сердито воскликнула Бася. — Я вас не просила вместо гостинца привезти мне пана Нововейского.

— Я и кое-что другое привез — славные гостинцы! Панне Басе будет так же сладко, как тому бедняге горько.

— Так надо было ему отдать гостинцы, пусть бы он их ел, пока усы не вырастут.

— Вот так-то они всегда между собою, — сказал пан Заглоба Маковецкому. — К счастью, пословица говорит: милые бранятся, только тешатся…

Бася ничего не ответила, а Володыевский, как бы ожидая ответа, смотрел на ее маленькое, освещенное луной личико, которое показалось ему таким красивым, что он невольно подумал:

«А ведь и эта шельмочка так хороша, что глаз не оторвешь!» Но, видно, ему сейчас же пришло в голову и что-то другое, потому что он повернулся к кучеру и сказал:

— А ну-ка, хлестни лошадей кнутом и поезжай поживее!

Повозка быстро покатилась; некоторое время все ехали молча, и, только выехав на пески, Володыевский опять заговорил:

— Но этот отъезд Кетлинга у меня не выходит из головы. Что это ему вздумалось уезжать перед самым моим приездом и перед выборами?

— Англичанам столько же дела до наших выборов, сколько до твоего приезда, — ответил Заглоба. — Кетлинг сам ходит, как с креста снятый, так ему не хочется уезжать и оставлять нас…

У Баси уже вертелось на языке: «а в особенности Кшисю» — но что-то подсказало ей не говорить об этом, как и о недавнем решении Кшиси. Женским чутьем она отгадала, что и то и другое может неприятно подействовать на пана Михала. Ей самой почему-то стало больно, и она замолчала, несмотря на свою всегдашнюю живость.

«О решении Кшиси он и так узнает, — подумала она, — но, видно, лучше теперь об этом не говорить, если и пан Заглоба ни одним словечком не обмолвился».

Между тем Володыевский опять обратился к кучеру:

— Поезжай-ка живее!

— Лошадей и вещи мы оставили на Праге, и сами двинулись вчетвером, хотя была уже ночь. И мне, и Михалу было невтерпеж, — сказал Маковецкий, обращаясь к Заглобе.

— Верю! — ответил Заглоба. — А видели ли вы, какая масса народу съехалась в столицу? За заставой стоят обозы, базары, так что и проехать трудно. Удивительные вещи рассказывают про будущие выборы; дома при случае я вам все расскажу.