Читаем Память сердца полностью

Не обращая внимания на озадаченную Бетси, он взял следующее письмо, извлек из конверта сложенные в несколько раз пожелтевшие листки.

Два часа спустя на постели уже лежала добрая половина содержания картонки. Лицо Бетси выражало непонятное упрямство; а Джон мечтал о несносных пилюлях, прописанных доктором. Пока ничего подозрительного они не обнаружили в вещах Майка, хотя просматривали все весьма тщательно.

Бетси сняла резиновую ленту с новой пачки писем и раскрыла верхний конверт. Быстро пробежав бисерным почерком исписанные листки, которые не содержали ничего примечательного, она поняла, что это — немудрящая болтовня старого приятеля Майка по армии. Письмо было из Айовы.

— Джон, мы занимаемся ерундой, — сказала она, отбросив корреспонденцию в сторону. — Я не имею ни малейшего представления, что я должна искать, а кроме того, рыться в личных бумагах Майка мне кажется безнравственным, кощунственным. Это похоже на осквернение его могилы, понимаешь?

Джон отложил бумаги, лежавшие стопкой у него на коленях, и откинулся на спинку кровати. Бетси почувствовала, что его вновь охватили черные мысли, опасные подозрения, которые он скрывал от нее.

— А где старый Шон? — спросил он. — Мне нужно потолковать с ним, прежде чем мы вернемся в город.

— По моим представлениям, он должен уже пересечь реку Колумбия и двигаться по штату Вашингтон. Шон и двое наших работников везут ранние фрукты для оптового торговца в Уинетчи.

— И когда он появится здесь?

— В воскресенье вечером.

Джон не удержался и смачно выругался.

— В этом доме не привыкли к уличной брани, мистер Стэнли.

— Привыкай к ней, Рыжик, потому что я поселяюсь здесь, пока не вернется старый Шон.

Бетси испуганно посмотрела на него.

— Это невозможно.

— Помнишь, что заявил твой приятель доктор Армади? Я должен лежать в постели.

— На больничной койке, а не на одной из кроватей в моем доме.

— Замечательная мысль, не правда ли?

Глаза Джона вспыхнули, в их коричневой глубине притаилось желание.

— Согласна, замечательная, но у меня все равно нельзя.

— Почему?

— Уже хотя бы потому, что единственное свободное место — матрас на полу в комнате близнецов… Спать там, уверяю тебя, подобно преждевременной смерти. А потом у нас с детьми есть такой надежный защитник, как тетя Бриджет.

Бетси хотела отшутиться. Однако Джону было не до шуток. Она никогда прежде не видела у него такого хищного выражения лица. Какие еще испытания пришлось вынести Джону за двадцать лет, ей неизвестно. Но он стал другим человеком, независимым, закрытым, не терпящим расспросов. Он защищал свой внутренний мир.

— Итак, договорились, Бетси, — заявил он тоном, исключающим любые возражения. — Можешь уложить меня на обеденном столе в гостиной, если нет другой возможности, но я остаюсь до возвращения старого Шона.

Джон засунул руку под голову и принялся рассматривать покрасневшими от бессонницы глазами причудливую тень на потолке. Бетси настояла, что он будет спать не на обеденном столе, а в ее кровати, а сама она переместится к близнецам.

Было около двух ночи, может быть, позже; все замерло, как будто сам старый дом решил поспать.

Продолжая бодрствовать, Джон устремил взгляд на полосу неба, видимую в узком пространстве между кружевными занавесками. Когда в былые времена подростком он спал в этой комнате, окна по его просьбе не закрывались: ни жалюзи, ни штор не было. Между ним и садом, окружавшим дом, — прозрачное тонкое стекло. Такой же тонкий слой стекла отделяет его сейчас от лиц, запечатленных на фотографии, которая стоит на ночном столике: папы, мамы и их двойняшек.

Краски на фото выгорели — годы прошли, но ничуть не померкло солнечное сияние в голубых глазах Бетси, обнимающей малышей.

Ему не надо объяснять, как глубока и жертвенна такая любовь. Джон видел множество отцов и матерей, рисковавших жизнью ради своих близких.

Нет ничего ужаснее быть свидетелем отчаянного, бессильного горя отца, который осознал: его сын или дочь не выйдет живым или живой из огня; так же надрывают душу нечеловеческие страдания матери, навеки потерявшей ребенка, которого она выносила в себе.

Пожарники обречены жить со страшными воспоминаниями. Перед сном им мерещатся трагедии, разыгрывавшиеся на пожарах, и они молят Бога, чтобы следующая катастрофа не обернулась еще более масштабной трагедией. Большинство служивших в пожарной охране до самой смерти не могут избавиться от кошмаров. Кому повезло, смогли вытеснить скорбные лики жертв живыми лицами тех, кто им бесконечно дорог. Неудачники вроде Джона стараются сохранить чувство собственного достоинства, доброжелательность и выдержку.

Спросите любого в Сан-Франциско о Джоне Стэнли, и вы услышите: это — суровый, бесстрастный истукан, кроме службы почти ничем не интересуется. Своему делу предан безмерно.

Семья? Нет, это не для Стэнли. Он так долго увиливал от торжественного свадебного марша, что никто теперь иначе и не представляет его, как в роли убежденного холостяка.