из самодельного игрушечного лука.

Она исподлобья смотрит то на меня,

то на яблоко у меня в руке и,

как ни в чем не бывало, заявляет:

— Ты знаешь, что есть в туалете нехорошо?

— Не знаю…а почему?

— У меня была знакомая в пионерском лагере,

она тоже ела пряники и конфеты,

когда ходила в туалет…

— Ну и что?

Лилька делает паузу и, бесстыдно

поправив трусы на щиколотках,

произносит:

— У нее от этого потом мама умерла.

Вообще-то весьма распространенное заявление

из области детской мифологии.

Все это производит на меня

чрезвычайно глубокое впечатление, и я

бормочу что-то вроде:

— Ну, и что дальше-то?

— Да ничего. Выйди, мне трусы надеть надо!

Я держу яблоко и слушаю, как Лилька аккуратно

шуршит нарезанной газетной бумагой

за прикрытой дверью.

В туалет мне как-то расхотелось.

С тех самых пор

я в такие места

с яблоками не хожу:

МАМУ ЖАЛКО!

Вот какова сила усвоенных в детстве

суеверий.

Ну и как, скажите мне на милость,

поведать такую историю

борясь с ускользающим размером

и подыскивая сочетание

миллионы раз использованных рифм?

…Самое смешное, что кто-то делает это

до сих пор…

ЦДХ

Это было на выставке

в Центральном Доме Художника

много лет назад.

Тогда разные художественные галереи

стали выставлять произведения наших авангардистов:

живопись, скульптуру;

была там одна инсталляция:

на маленьком белом постаменте

стоял старый замызганный таз

из оцинкованной жести, -

в таких тазах рачительные домохозяйки

обычно замачивали белье перед большой стиркой.

Таз был наполовину заполнен грязной почерневшей водой.

Такая вода

весной

стекает по улицам,

собираясь в лужи на

п

е

р

е

к о

с

о ё

б

л

е н н ых

тротуарах нашего города.

В тазу, в этой черной, грязной воде плавало три предмета:

морковка (покрытая двухнедельной плесенью),

ведро (пластмассовое, с такими дети ковыряются в песочницах)

и метла (вернее, грубые березовые прутья, увязанные в пучок).

Зрелище, прямо скажем — так себе…

Было непонятно — зачем все это показывать

зажравшейся художественной и

околохудожественной московской публике.

Я тогда мучительно переживал вторую,

самую большую,

влюбленность в моей жизни.

Разрыв уже состоялся.

Она,

сжалившись надо мной

и поддавшись на мои

многочисленные

уговоры,

решила сходить со мной в последний раз на эту выставку…

В последний раз.

На эту выставку…

Со мной.

Я почти не замечал картин,

не видел столпившихся там и тут

посетителей;

я держал ее за руку

(Это мне -

напоследок! -

было дозволено),

и несказанно радовался этому обстоятельству,

как ребенок.

Я! -

циничный хуеплёт,

переимевший полсотни баб

самого разного пошиба!

Зрелище оцинкованного таза

с плавающими в нем морковкой,

ведром и метлой зацепилось за край моего сознания и

как бы

застыло там

ничего не значащим пятном,

не вызывая во мне никаких видимых рефлексий.

До того момента,

пока не раздался ее смех;

явственный, довольно громкий

(для выставочного зала),

несколько грубоватый

смех:

— Знаешь, как эта фигня называется?

— Нет…

— Прочитай, там на боку написано.

На медной,

чересчур солидной

для такой инсталляции

табличке

было размашисто начертано:

«ПАМЯТИ СНЕГОВИКА»

Больше этим вечером она так не смеялась.

На этой выставке.

Со мной…

В последний раз.

А вот имя и фамилию автора

я позабыл,

не запомнилось как-то…

Извиняйте, люди добрые.

Фломастер

…Проходил сегодня мимо школы

через толпу «кавказцев»

(студенты — учатся рядом

в Налоговой Академии).

За оградой

бегают русские детишки.

У одной девчушки

В прозрачном модном рюкзачке

Живописно разложены

разноцветные

Ручки, маркеры, карандаши…

— Дэвочка, дай фломастэр.

Остановилась. Посмотрела:

— А писю покажешь?

(не боится — ограда высокая!)

Смеются.

Девочка лет

семи-восьми по виду.

не стал останавливаться,

пошел дальше.

Интересно,

чем это у них кончилось.

Про немцев

Возвращался я как-то домой.

Поздно вечером. Устал очень.

Зима. Автобус насквозь промерзший.

Зашли двое парней. Пьяные.

Одеты прилично. Явно иностранцы.

В те годы их по одежде легко можно было отличить.

Вслед за ними

на остановке вошел

какой-то негр.

Там общежитие у них располагалось

На «Банановом Проспекте» — по народному

определению;

по карте:

улица «Миклухо-Маклая»,

Университет имени Патриса Лумумбы.

Шутка еще такая была:

— Ты куда?

— Да к черным, в патрисвоилумумбы,

жвачку выпрашивать…

Так вот:

Парни эти — белые,

Пьяные,

на негра посмотрели как-то странно,

бутылку достали плоскую из внутреннего кармана

с горячительным,

по глотку сделали, и один другого

сразу придерживать начал:

говорит, что-то — не пойму на каком языке -

быстро-быстро,

и к поручням его прижимает…

Негр отошел от них подальше

И затаился…

Вдруг, выбиваясь из потока сплошной тарабарщины,

пьяный парень отчетливо произнес:

«РАСИЗМ — ВЫСШАЯ ФОРМА ГУМАНИЗМА!»

И успокоился.

Еще глоток сделал

и сник.

…Мы с негром на одной остановке вышли.

Откуда они были, эти ребята?

Чехи?

Румыны?

Поляки?

Точно из соцлагеря.

Американцы или, скажем, французы

в те времена

по ночам

на общественном транспорте не ездили

без сопровождения…

А немцы

в конце семидесятых

до такой степени

не обнаглели еще…

Странно это было

тогда слышать.

А вы говорите:

«евреи,

Гитлер,

6 000 000

невинных жертв!»

Какой хуй!

Право слово…

Граф

Мне одна знакомая рассказывала:

— Красивый такой господин, седоватый,

с усами;

я смотрю на него, и понять не могу, -