Ожидая возвращения Горемыкина, Совет министров обсуждал мелкие обыденные дела, и наконец к полуночи мы услышали звонок, возвещавший прибытие председателя Совета министров. И тотчас же в раме двери мы увидели его фигуру, поистине наиболее типичную для бюрократа. Приняв придворный вид и стоя на пороге, он обратился к нам по-французски со следующей фразой, которая, несомненно, была подготовлена заранее с величайшей заботой: «Eh bien, messieurs, je vous dirai comme Madame de Sevigne apprenant a sa ^^l^e mariage secret de Luis XIV: Je vous le donne en cent, je vous le donne en mille, devinez ce qui se passe»[21].

Услышав это, я почувствовал слабую надежду, что предполагаемый роспуск Думы отвергнут императором, но моя надежда длилась недолго.

Позабавившись некоторое время нашим недоумением, Горемыкин заявил, что он имеет в своем портфеле указ о роспуске, подписанный императором, но что в то же самое время его величество соблаговолил освободить его от обязанностей председателя Совета министров и решил назначить в качестве его преемника Столыпина, который должен получить от государя инструкции для дальнейших перемен в кабинете.

Рано утром на следующий день указ о роспуске Думы появился в официальной газете, и когда депутаты прибыли к Таврическому дворцу, они увидели его занятым войсками, которые не позволяли переступить порога. Несколько попыток демонстраций были легко ликвидированы полицией. Короче говоря, нигде в столице не было серьезных беспорядков, и успех такого первого coup de force, казалось, подтверждал мнение тех, которые считали, что правительству нужно только обнаружить свою силу, чтобы оказать решающее воздействие на революционные элементы.

Столыпин и кадеты

Решение императора не только распустить Думу, но в то же самое время поставить Столыпина во главе правительства вместо Горемыкина было поистине coup de [heatre][22], которого никто не ожидал и меньше всего сам Горемыкин. Это нужно отнести на счет личной инициативы Николая II, который надеялся этим путем ослабить впечатление, связанное с роспуском Думы. В действительности это назначение было полумерой: оно не удовлетворило никого. Партии оппозиции, не исключая и умеренных либералов, рассматривали этот акт как прелюдию к полному уничтожению Манифеста 1905 года, в то время как реакционеры, раздраженные отставкой Горемыкина, которого они считали жертвой, враждебно относились к назначению человека, связанного, по их мнению, с либеральным движением.

Что касается Столыпина, он был застигнут врасплох. Он работал вместе со мной, с величайшей искренностью подготавливая образование коалиционного кабинета, в котором он был готов занять второстепенное место под руководством человека, пользующегося доверием Думы, но он не считал себя достойным принять роль главы правительства. Момент был слишком критический, чтобы с его стороны было проявлено какое-либо колебание, и после аудиенции у императора на следующий день после роспуска он не имел другого выбора, как принять тяжелую обязанность, возложенную на него. В то же самое время он принял ее при условии, что два министра, Стишинский и Ширинский-Шихматов, которые были наиболее одиозны благодаря их реакционным настроениям, будут уволены в отставку. Он также удержал за собой право изменить в дальнейшем состав кабинета, введя в него членов Думы и Государственного совета в соответствии с нашим общим планом.

Положение было бесконечно усложнено неосмотрительным поведением подавляющего числа депутатов, поведением, которое я всецело отношу на счет кадетской партии, так как эта партия действительно руководила Думой.

В этом случае, как во многих других, лидеры кадетов и особенно Милюков¹³, к несчастью, вели себя как доктринеры, лишенные здравого смысла и понимания практической стороны политического воздействия, так как их партия способна была играть в этих условиях некоторую роль, которая, несомненно, привела бы их к власти, если бы они могли расценить создавшееся положение с должной умеренностью и спокойствием. <…>

Как раз во время роспуска Думы ее делегация находилась в Лондоне, принимая участие в межпарламентской конференции.

Приветствуя эту делегацию, британский премьер-министр, который только что узнал о событиях, произнес: «Дума умерла, да здравствует Дума!» Кэмпбелл-Баннерман¹⁴, конечно, намеревался высказать этой фразой свое мнение, что роспуск есть совершенно нормальный акт, не являющийся выступлением против Думы как учреждения. Но таково было незнание конституционных законов нашими правительственными кругами, что его восклицание было расценено как вызов и дерзость, направленные против императора.

Мне стоило большого труда внушить моим коллегам и убедить самого императора, что Кэмпбелл-Баннерман только перефразировал в приложении к Думе поговорку, которая выражала в предреволюционной Франции незыблемость монархического принципа: «Le roi est mort, vive le roi!»[23]