Читаем П. А. Столыпин полностью

Помимо содержания декларации, которое возбудило негодование большинства Думы, высокомерие и презрительный тон Горемыкина, когда он читал декларацию, вызвали неодобрение даже среди октябристов и консерваторов, которые отказались вотировать ответ на тронную речь, в результате чего Дума снова потребовала расширения своих прав, определенных Манифестом 1905 года, и поспешила вотировать в том же самом заседании подавляющим большинством переход к очередным делам. Правительство осуждалось, выражалось требование отставки кабинета Горемыкина и замены его министрами, пользующимися доверием Думы.

Начиная со времени этого заседания, нормальные отношения между правительством и Думой становились совершенно невозможными. Это являлось вполне естественным и подтверждало мои предсказания, но совершенно непредвиденной и неожиданной оказалась форма, в которую вылилась борьба между Горемыкиным и народным представительством. Правительство, очевидно, могло избрать только два пути: или искренне попытаться найти почву для взаимного понимания и сотрудничества с Думой, несмотря на неудачное начало, или прервать всякую возможность дальнейших переговоров путем роспуска парламента и назначения новых выборов. Я склонялся принять первый путь, хотя и видел, что для достижения успеха было мало шансов. В то же время я мог бы понять и противоположное мнение: отправить непокорных депутатов по домам, как это было сделано в 1862 и 1863 годах Бисмарком.

Горемыкин не сделал ни того ни другого, а занял позицию, которая, я думаю, не имела прецедента в истории, – он просто решил игнорировать Думу, рассматривая ее как собрание беспокойных лиц, действия которых не имеют никакого значения, и публично заявил, что он даже не сделает им чести рассуждать с ними, но будет поступать так, как будто их не существует. Он никогда не показывался на заседаниях Думы и склонял других министров последовать его примеру или в крайнем случае посылать на заседания своих помощников. Кроме того, кабинет сделал ошибку, не подготовив ни одного законопроекта, чтобы представить его на рассмотрение Думы. Чтобы быть точным, следует указать только на два требования о кредитах, которые были представлены Думе: одно касалось вопроса об открытии школы и другое – о сооружении паровой прачечной для Юрьевского университета.

Горемыкин не только не изыскивал способов загладить эту ошибку, но находил удовольствие в усложнении ее, не считая нужным вносить какой бы то ни было проект в Думу.

Последствия этого не замедлили сказаться. Ввиду презрительной позиции, занятой правительством по отношению к Думе, и за отсутствием материала для практической работы Дума повела политику всевозможных запросов министрам по разнообразным поводам. Таких запросов было более трехсот, и каждый из них давал повод для ожесточеннейших нападок на правительство, как, например, по вопросу о смертной казни, о провокационных действиях тайной полиции и в особенности об антиеврейских погромах, в организации которых обвинялось правительство. Только один Столыпин принимал вызов и импонировал Думе своим спокойным мужеством и искренностью своих ответов; другие министры или ничего не отвечали, или посылали своих помощников, которые еще больше раздражали депутатов. В некоторых случаях представители правительства покидали залы заседаний с величайшей поспешностью, сопровождаемые насмешками и оскорблениями со стороны депутатов. <…>

<…> Если отношения между правительством и Думой с каждым днем ухудшались, то столь же верно, что и внутри кабинета Горемыкина далеко не царило согласие.

Я уже отмечал его разнородный характер; чем более члены кабинета узнавали друг друга, тем более обнаруживалось различие их мнений, которое препятствовало достижению согласия по вопросам, предложенным их рассмотрению.

Горемыкин, который афишировал свое чрезвычайное олимпийское спокойствие и который, видимо, забавлялся своей ролью, не прилагал усилий, чтобы скрывать отсутствие уважения не только по отношению к Думе, но даже к Совету министров, рассматривая это учреждение как бесполезное новшество и давая понять своим коллегам, что он созывает их просто для выполнения пустой формальности.

Каждый может легко вообразить себе, что представляли собой заседания Совета министров при таких условиях: Горемыкин председательствовал со скучающим видом, с трудом снисходя до замечаний по поводу мнений, высказываемых его коллегами, и обычно заканчивал дебаты заявлением, что он хотел бы представить свое мнение императору для решения. Если кто-нибудь обращал его внимание на тревожное положение вещей в Думе и на дурное впечатление, которое это может произвести в стране, он отвечал, что все это «наивно», и цитировал крайне правые газеты, субсидируемые им самим, в качестве доказательства, что все население предано монархической власти и что поэтому он не придает значения тому, что происходит в Таврическом дворце.