Читаем П. А. Столыпин полностью

Мы перешли постепенно к тому, что было для него, очевидно, целью нашей беседы. «Сможет ли Вторая дума работать? Найдется ли в ней большинство для работы? Ведь партийный состав Думы для России парадоксальный». Помню это его выражение. Я не буду пытаться воспроизвести весь ход нашего разговора; был диалог, реплики и возражения. Приведу только сущность. На мое замечание, что в «парадоксальности» Думы всего больше виновато правительство, он просил говорить не о прошлом. Прошлое всегда забывается; важно, что теперь делать. «Прошлое забывается, но не сразу; не будь этого прошлого, разве кадеты так бы отнеслись к его декларации?» – «Как же будут они относиться к законам, которые мы приготовили?» Я ответил ему то, что думал и что писал в X главе этой книги. Кадеты пойдут дальше его, будут оснащать его проекты своими поправками, но проваливать его законов не будут, поскольку эти законы лучше того, что сейчас существует. Но тех законов, которые стремятся ухудшить настоящее положение, Дума, конечно, не примет. Такая тактика, по-видимому, его не беспокоила; самых радикальных «поправок» к законам он не боялся. «Но найдется ли в Думе большинство именно для этой политики?» – «Я думаю, что найдется. Образовать его нелегко; прошлое, которое вам хочется вычеркнуть, слишком во всех накипело. Но люди учатся фактами жизни. То, что невозможно сейчас, будет возможно завтра. Но нужно быть терпеливым к первым ошибкам». Он интересовался узнать, на чем я основываю надежду, что рабочее большинство образуется, что Дума «не будет заботиться только о том, чтобы волновать население, возбуждать к правительству ненависть». – «На том, что сама страна значительно успокоилась. Ведь именно это ее возбуждение толкало Первую думу на то, что он сейчас в ней осуждает. Теперь такого давления страны более нет. Чтобы убедиться в последствиях этого, пусть он поглядит на кадетов, которых он называет своими врагами. Они все стоят за работу, воюют с противоположною тактикой, и если рабочее большинство образуется, то, конечно, не иначе, как около них. Поскольку правительство своего общего направления не переменит, оно будет иметь их на своей стороне, хотя этого они вам сказать и не могут. Да это и вам самому было бы вредно. А их поддержка для вас необходима. Без них и против них правового государства создать вы не можете. Где же, как не в них, его настоящая опора в России?» Он против этого не возражал. «Конечно, кадеты – „мозг страны“. Вы правы и в том, что страна успокоилась. Я держу ее пульс и это вижу. Но нельзя допустить, чтобы Дума это спокойствие страны пыталась расстроить и сама стала общее положение ухудшать. При ее составе возможно, что это будут ставить ее главною целью. Тогда спасти такую Думу будет нельзя. Поймите, – сказал он мне вдруг тоном совершенно неожиданной искренности, – обстоятельства ведь переменились и в другом отношении. Распустить Первую думу было непросто; Трепов в глаза мне это называл „авантюрой“. Сейчас же иным представляется „авантюрой“ мое желание сохранить эту Думу. И я себя спрашиваю: есть ли шанс на успех? есть ли вообще смысл над этим стараться?» Он этим затронул вопрос, о котором я не раз думал и сам. Мой ответ поэтому не был экспромтом. «Эта игра стоит свеч, – отвечал я ему. – Подумайте, какая ставка в этой игре. Чего вы добьетесь, распустив сейчас Думу? Что будете дальше вы делать? Измените избирательный закон или Думу совсем упраздните? Тогда начнется прежняя борьба правительственной кучки с широким общественным фронтом. С реакционной Думой обществу будет легче бороться, чем с чистым самодержавием. На такую Думу будет проще нападать, чем на самодержавие. Прежнего самодержавия вы все равно не вернете; 17 октября оно себя подстрелило. А зато, если такую революционную Думу вы сумеете сделать рабочей и большинство ее с собой примирите, это будет настоящей вашей победой. Всякая победа полна только тогда, когда побежденный может сказать: „Ты победил, Галилеянин“. Чем Дума была поначалу левее, тем знаменательнее будет такая „победа“. Только не теряйте терпения и этой линии не покидайте».