Читаем Озимандия (СИ) полностью

«…Дорогие, шикарные розы рассыпались по полу, удивляя прохожих, одним только видом своим, как магнитом, притягивая их взгляды. Несколько цветков упали вниз, попав прямо под колеса налетевшего поезда, и были раздавлены. Длинные стебли, на которых еще минуту назад красовались большие, радующие взгляд бутоны, в одно мгновение были обезглавлены и расщеплены. Поезд, приняв новых пассажиров, рванул дальше, разбросав по рельсам изуродованные цветы, но еще долго высоко под потолком, загнанные туда потоком ветра, продолжали кружиться, медленно опускаясь в прощальном вальсе, будто летние бабочки по середине зимы, несколько бордовых лепестков, еще живых, но уже приговоренных к смерти. Созданные для красоты, они и умирали красиво, даже в последнюю минуту своей жизни радуя тех, кто так бессмысленно отправил их под колеса состава…»

Коршун отложил книгу и машинально взглянул на свои «ролексы», ценой в пол сотни долларов. «Четвертый час пошел, — отметил он, — а спать уже не хочется…» Он с завистью посмотрел на своего соседа, уютно развалившегося на кушетке и слегка даже во сне похрапывавшего, вздохнул и снова принялся за чтиво:

«…Огни последнего вагона давно исчезли в темноте тоннеля. Перрон заполнили новые пассажиры. Подувший вдруг ветер и последовавший сразу же за ним визгливый, убивающий все микробы вокруг вой сирены, известили ожидающих о прибытии нового состава. Жизнь подземки продолжала идти своим чередом по своим, известным только ей законам, соблюдая интервалы движения и подчиняясь только сигналам светофоров. Одни люди входили на остановке, другие — выходили, третьи — просто смотрели в запыленные окна, кто на мелькающие мимо станции, кто на свое отражение, а кто и…»

Коршун закрыл книгу, читать расхотелось. Где-то там, далеко-далеко, текла совсем иная жизнь. Жизнь, в которой люди ходили на работу, знакомились и влюблялись, рожали детей и расставались. Жизнь, в которой было все обычно и естественно, в которой большинство людей обо всех земных катаклизмах узнавали только по телевизору, да и то не всегда, предпочитая на новости, вообще, не тратить время, чтобы зря не расстраиваться и нервы себе не портить. Жизнь, где только поломка своего автомобиля воспринималась не иначе, как всемирная катастрофа, а все остальное… Лицо офицера скривилось в печальной ухмылке. К сожалению его та жизнь совершенно не касалась. К сожалению ли? А кому он там нужен был в той жизни, а ему кто? Жена и та, где-то затерялась…

— Вставай, пошли, — он толкнул Кудрявцева в бок. — Полтора часа прошло, можно будить нашу красавицу, снотворное уже не действует.

— Да-да, конечно, — Алексей с трудом разлепил веки и стал, потягиваясь и позевывая принимать нормальную сидячую позу. — Мне бы кто снотворного накапал сейчас пару капель…

— Это не ко мне, — Коршун покачал головой. — С этим, вон к ней иди, — он кивнул в сторону дежурной медсестры, — может спиртика тебе и накапает…Если хорошо попросишь, конечно, — офицер растянул губы в улыбке. — Скажи, что для допроса требуется подследственной сиськи протереть…

— Зачем? — Кудрявцев со сна сам ничего не понял.

— Будем ей датчик детектора лжи на соски ставить…

— Чего, какой датчик? — Алексей с сомнением посмотрел на своего начальника, все ли у него дома сегодня?

— Обычный, — Коршун не выдержал и рассмеялся. — Рабочий определитель теплопроводности объекта…

— Рот, что ли? — усмехнулся Кудрявцев, — И кто же эту теплопроводность тела будет определять?

— Это уж только на усмотрение объекта. Один определяет, а другой записывает.

— И что же мне там надо будет писать?

— А кто тебе сказал, что это ты будешь записывать? — Коршун удивленно посмотрел на помощника. — Выберет то она, может и меня, а вот детектором, все равно будешь работать ты. Так, что не тяни и давай…двигай за спиртом, горло тоже прополоскать надо…

— Почему это я?

— Потому, что у тебя рот больше!

— А у тебя датчик не работает! — не растерялся Алексей.

— Вот именно, только самописец… — Коршун почувствовал, что настроение от болтовни у него постепенно стало улучшаться. — Отличная команда у нас с тобой получается, — он дружески похлопал товарища по плечу, — один — пыхтит, другой — печалиться!