Читаем Ожерелье королевы полностью

— Что тебе нужно? — спросил кардинал, изменив голос.

— Моя дама, — отвечало голубое домино, — поручила мне предложить тебе несколько вопросов.

— Так говори скорее, — сказал г-н де Роган.

— Ваши вопросы будут, должно быть, очень нескромными, — пропищала тоненьким голосом г-жа де Ламотт.

— Они будут настолько нескромны, что ты не услышишь их, любопытная, — продолжало голубое домино и снова нагнулось к уху Олива́, которая продолжала ту же игру.

Затем незнакомец обратился к кардиналу на безупречном немецком языке со следующим вопросом:

— Монсеньер, вы влюблены в вашу спутницу?

Кардинал вздрогнул.

— Вы, кажется, сказали «монсеньер»? — спросил он.

— Да, монсеньер.

— В таком случае вы ошибаетесь: я не тот, за кого вы меня принимаете.

— О нет, господин кардинал: не запирайтесь, это бесполезно. Если бы я лично и не знал вас, дама, кавалером которой я являюсь, поручает мне сказать вам, что она тоже узнала вас.

Он нагнулся к Олива́ и тихо сказал ей:

— Кивните утвердительно головой и повторяйте кивок каждый раз, как я пожму вашу руку.

Та сделала утвердительный жест.

— Вы удивляете меня, — начал совершенно сбитый с толку кардинал. — Кто же дама, которую вы сопровождаете?

— О монсеньер, я полагал, что вы уже узнали ее. Ведь она-то узнала вас. Правда, что ревность…

— Госпожа ревнует меня! — воскликнул кардинал.

— Этого мы не сказали, — отвечал незнакомец с некоторой надменностью в голосе.

— Что вам такое говорят? — с живостью спросила г-жа де Ламотт, которой очень не нравился этот диалог на немецком, непонятный для нее.

— Ничего, ничего.

Госпожа де Ламотт нетерпеливо топнула ногой.

— Сударыня, — обратился тогда к Олива́ кардинал, — скажите, прошу вас, одно только слово, и я обещаю вам узнать вас по этому одному слову.

Господин де Роган говорил по-немецки, Олива́ не поняла ни слова и нагнулась к голубому домино.

— Заклинаю вас, сударыня, — воскликнул незнакомец, — не говорите ничего!

Эта таинственность еще больше разожгла любопытство кардинала.

— Пожалуйста, — добавил он, — одно слово по-немецки! Ведь это не скомпрометирует вас.

Голубое домино, которое тем временем делало вид, что выслушивает приказания Олива́, тотчас же отвечало:

— Господин кардинал, вот подлинные слова моей дамы: «Тот, чья мысль не бодрствует неусыпно, чье воображение не заполнено ежечасно образом любимого существа, тот не любит, он не должен говорить о любви».

Кардинал был поражен смыслом этих слов. Он выразил всем своим существом высшую степень удивления, почтительности и восторженной преданности. Затем его руки сами собой опустились.

— Это невозможно, — пробормотал он по-французски.

— Что такое невозможно? — воскликнула г-жа де Ламотт, жадно заинтересовавшаяся единственными понятыми ей словами из всего разговора.

— Ничего, сударыня, ничего.

— Монсеньер, вы, право, заставляете меня играть очень жалкую роль, — сказала она обиженным тоном и отняла у кардинала свою руку.

Последний не только не удержал ее, но, казалось, даже не заметил ее жеста, так он был поглощен дамой-немкой.

— Сударыня, — сказал он ей, по-прежнему стоявшей прямо и неподвижно в своей атласной броне, — слова, сказанные мне вашим кавалером от вашего имени… это немецкие стихи, которые я прочел в одном доме, кажется знакомом вам?

Незнакомец пожал руку Олива́.

«Да», — подтвердила она кивком головы.

Кардинал вздрогнул.

— А дом этот, — нерешительно начал он, — не назывался ли Шёнбрунн?

«Да», — кивнула Олива́.

— Они были написаны на столике вишневого дерева золотой заостренной палочкой, написаны одной августейшей рукой?

«Да», — кивнула Олива́.

Кардинал замолчал. В его душе, казалось, все перевернулось. Он зашатался и протянул руку, чтобы найти точку опоры.

Госпожа де Ламотт наблюдала в двух шагах за этой странной сценой.

Рука кардинала легла на руку голубого домино.

— И вот их продолжение, — сказал он. — «Но тот, кто видит повсюду предмет своей любви, кто угадывает его присутствие в цветке, в благоухании, под непроницаемым покровом, — тот может молчать: его голос звучит у него в сердце, и для того, чтобы быть счастливым, ему достаточно быть услышанным другим сердцем».

— Э, да здесь говорят по-немецки! — воскликнул вдруг свежий, молодой голос в приблизившейся к кардиналу группе масок. — Посмотрим-ка, что там такое. Вы понимаете по-немецки, маршал?

— Нет, монсеньер.

— А вы, Шарни?

— Да, ваше высочество.

— Господин граф д’Артуа! — сказала Олива́, прижимаясь к голубому домино, так как четыре маски довольно бесцеремонно прижались к ней.

Тем временем в оркестре гремели фанфары, а пыль от паркета и пудра от причесок поднимались радужным облаком над сверкающими люстрами, золотившими этот туман, благоухающий амброй и розой.

Приближаясь, кто-то из четырех масок толкнул голубое домино.

— Осторожнее, господа! — повелительным тоном сказал незнакомец.

— Сударь, — отвечал принц, не снимая маски, — вы видите, что нас толкают. Извините нас, сударыни.

— Уедем, уедем, господин кардинал, — сказала тихо г-жа де Ламотт.