— Просто потому, сударыня, что эта женщина королева, — отвечал невозмутимый обвинитель и отошел от своей собеседницы, чтобы распространить эту новость среди присутствующих.

Жанна отвернулась от того почти отвратительного зрелища, которое теперь представляла собою припадочная. Но, сделав несколько шагов к двери, она очутилась лицом к лицу с двумя дамами, которые, ожидая, когда можно будет подойти ближе к бившимся в конвульсиях больным, с живым интересом рассматривали чан, железные прутья и крышку.

Как только взгляд Жанны остановился на лице старшей дамы, она, в свою очередь, вскрикнула.

— Что случилось? — осведомилась дама.

Жанна поспешно сорвала с себя маску.

— Узнаете ли вы меня? — спросила она.

Дама хотела было утвердительно кивнуть головой, но тотчас спохватилась.

— Нет, сударыня, — сказала она с некоторым смущением.

— Ну, а я узнаю вас и сейчас докажу вам это.

Обе дамы при этих словах с ужасом прижались друг к другу.

Жанна вынула из кармана коробочку с портретом.

— Вы это забыли у меня, — сказала она.

— Если бы даже это и было так, сударыня, — спросила старшая дама, — что означает ваше волнение?

— Я взволнована опасностью, которой здесь подвергается ваше величество.

— Объяснитесь.

— Прежде наденьте эту маску, ваше величество.

И она протянула свою полумаску королеве, которая колебалась, считая себя достаточно защищенной от взоров своим головным убором.

— Умоляю вас, нельзя терять ни минуты, — продолжала Жанна.

— Сделайте, сделайте это, мадам, — сказала шепотом вторая дама королеве.

Королева машинально надела маску.

— А теперь идемте, идемте, — продолжала Жанна и увлекла обеих женщин с такой поспешностью, что они через несколько секунд уже очутились у входных дверей.

— Но, однако… — начала королева, переводя дух.

— Ваше величество никто не видел?

— Кажется, никто.

— Тем лучше.

— Но объясните же наконец…

— Пусть ваше величество пока поверит на слово моей почтительной преданности: вы подвергались большой опасности.

— Да в чем же заключалась эта опасность?

— Я буду иметь честь все рассказать вашему величеству, если вы удостоите осчастливить меня аудиенцией. Но это длинная история, а ваше величество могут узнать, заметить.

Затем, видя, что королева проявляет признаки нетерпения, она добавила, обращаясь к принцессе де Ламбаль:

— Сударыня, умоляю вас, присоедините свои просьбы к моим, чтобы убедить ее величество уехать, немедленно уехать.

Принцесса сделала умоляющий жест.

— Ну, — сказала королева, — раз вы хотите этого… Вы просили у меня аудиенции? — спросила она, обращаясь к г-же де Ламотт.

— Я горю желанием иметь честь объяснить вашему величеству мое поведение.

— В таком случае привезите мне эту коробочку и спросите привратника Лорана; он будет предупрежден.

Затем королева обернулась по направлению к улице.

— Kommen Sie da, Weber![5] — крикнула она по-немецки.

Поспешно подкатила карета, и обе высокородные дамы сели в нее.

Госпожа де Ламотт осталась стоять у двери, пока не потеряла их из виду.

«О, я хорошо сделала, что так поступила, — сказала она про себя, — но что касается дальнейшего… надо об этом подумать».

XVIII

МАДЕМУАЗЕЛЬ ОЛИВА́

В это время господин, указавший присутствующим на мнимую королеву, подошел к одному из зрителей, жадно смотревших на происходящее, одетому в потертое платье, и хлопнул его по плечу:

— Какой прекрасный сюжет для статьи вам, журналисту!

— Как это? — спросил тот.

— Хотите знать вкратце ее содержание?

— Пожалуйста.

— Вот оно: «Об опасности родиться подданным страны, где королем управляет королева, которая любит кризисы».

Газетчик рассмеялся.

— А Бастилия? — спросил он.

— Полно! Разве не существует анаграмм, с помощью которых можно провести всех королевских цензоров? Позвольте вас спросить, может ли когда-нибудь цензор запретить вам рассказать историю принца Илу и принцессы Аттенаутны, властительницы Цанфрии? Что вы на это скажете?

— Да, это превосходная мысль! — воскликнул увлеченный его словами газетчик.

— И могу вас заверить, что статья, озаглавленная «Кризисы принцессы Аттенаутны у факира Ремсема», будет иметь большой успех в салонах.

— Я того же мнения.

— Так идите же и изложите нам все это, нисколько не стесняясь в выражениях.

Газетчик пожал руку неизвестному господину.

— Могу я вам послать несколько экземпляров? — спросил он. — Я сделаю это с большим удовольствием, если вы будете столь любезны назвать мне свое имя.

— Конечно. Мысль о статье приводит меня в восхищение, и в вашем исполнении заметка будет иметь успех, выиграет на все сто процентов. В скольких экземплярах вы обыкновенно печатаете ваши маленькие памфлеты?

— В двух тысячах.

— Окажите мне услугу.

— Охотно.

— Возьмите эти пятьдесят луидоров и прикажите выпустить в свет шесть тысяч экземпляров.

— Как, сударь? Вы меня совершенно облагодетельствовали! Позвольте мне, по крайней мере, узнать имя такого великодушного покровителя литературы.

— Я сообщу вам его, когда через неделю пришлю к вам за тысячью экземпляров по два ливра за каждый. Согласны?

— Я буду работать день и ночь, сударь.

— И смотрите, чтобы статейка вышла забавной.