Читаем Ожерелье королевы полностью

В ту минуту как они двинулись в путь, порыв холодного ветра донес до слуха путешественниц бой часов: било три четверти часа на церкви святого Людовика.

— О Боже! Без четверти двенадцать! — воскликнули в один голос дамы.

— Посмотрите, все решетки закрыты, — прибавила дама помоложе.

— О, это меня не тревожит, милая Андре, потому что, даже будь решетки открыты, мы, конечно, не вернулись бы через почетный двор. Пойдем скорее мимо бассейнов.

И обе направились к правой стороне дворца.

Как всем известно, с этой стороны есть отдельный выход, ведущий в сады.

Они пришли к этому выходу.

— Маленькая дверца заперта, Андре, — сказала с беспокойством старшая дама.

— Постучим, мадам.

— Нет, позовем. Лоран должен ждать меня: я его предупредила, что, может быть, вернусь поздно.

— Так я позову.

И Андре подошла к дверце.

— Кто идет? — раздался за ней голос еще до того, как она успела позвать.

— О, это не Лоран, — испугалась молодая женщина.

— Действительно, не его.

Другая женщина подошла и прошептала:

— Лоран!

Никакого ответа.

— Лоран! — повторила дама, постучав в калитку.

— Здесь нет никакого Лорана, — грубо отозвался голос.

— Все равно, — настойчиво произнесла Андре, — кто бы тут ни был, Лоран или кто другой, — откройте.

— Не открою.

— Но, друг мой, вы не знаете, что нам обыкновенно открывает Лоран.

— Мне наплевать на Лорана, раз у меня есть приказ.

— Кто вы?

— Кто я?

— Да.

— А вы? — осведомился говоривший.

Вопрос был довольно грубый, но возражать не приходилось: надо было отвечать.

— Мы придворные дамы ее величества; мы живем во дворце и хотели бы вернуться к себе.

— Ну, а я, сударыня, швейцарец первой роты, Салишамад, и, в отличие от Лорана, оставлю вас за дверями.

— О! — вздохнули обе женщины, из которых одна, разгневанная, сжала руки другой.

— Друг мой, — заговорила она, сделав над собой усилие, — я понимаю, что вы исполняете данный вам приказ; это доказывает, что вы хороший солдат, и я не хочу заставлять вас нарушать его. Но окажите мне только, прошу вас, услугу, предупредите Лорана, который должен быть где-нибудь поблизости.

— Я не могу оставить свой пост.

— Пошлите кого-нибудь.

— У меня здесь нет никого.

— Ради Бога!

— Э, черт возьми, сударыня, ночуйте в городе. Вот еще большая беда! О, если бы у меня под носом захлопнули двери казармы, я бы, поверьте, нашел себе приют.

— Гренадер, слушайте, — сказала решительным тоном старшая дама, — вы получите двадцать луидоров, если откроете.

— И десять лет тюрьмы; благодарю. Сорок восемь ливров в год — этого недостаточно.

— Я вас велю произвести в сержанты.

— Да, а тот, кто мне отдал этот приказ, велит меня расстрелять; спасибо.

— А кто дал вам его?

— Король.

— Король! — с ужасом повторили обе женщины. — Мы погибли!

Дама помоложе, казалось, была вне себя от отчаяния.

— Подожди, — сказала дама постарше, — но ведь есть еще другие двери?

— О мадам, раз закрыли эту, то закрыли и все другие.

— А если Лорана нет у этой двери, к которой он приставлен, то, как ты думаешь, где нам его найти?

— О, тут заранее все подстроено!

— Да, ты права. Андре, Андре, какую ужасную шутку сыграл с нами король! О!

И дама сделала особенное ударение на последних словах, произнесенных тоном угрозы и презрения.

Дверца, ведущая к бассейнам, была проделана в толще стены, и настолько глубоко, что над ней образовалось нечто вроде арки. По бокам ее находились каменные скамейки.

Дамы упали на одну из них, испытывая глубокое волнение, граничившее с отчаянием.

Под дверью виднелась полоса света, а за дверью слышались шаги швейцарца, который то поднимал, то опускал ружье.

По ту сторону этого слабого препятствия — дубовой двери — было спасение; по эту — позор, скандал, почти что смерть.

— О! Завтра, завтра… когда узнают… — пробормотала старшая из дам.

— Но вы скажете правду.

— Поверят ли ей?

— У вас есть доказательства. Мадам, солдат не будет на часах всю ночь, — продолжала молодая женщина, к которой, казалось, возвращалось самообладание по мере того, как ее спутница теряла его, — в час его сменят, и другой окажется, быть может, более уступчивым. Подождем.

— Да, но патруль пройдет после полуночи, и меня найдут за воротами, увидят, что я дожидаюсь пропуска, прячусь! Это позорно! Знаете, Андре, у меня кровь так и приливает к голове, я задыхаюсь…

— О, не отчаивайтесь, мадам; вы обыкновенно так мужественны, а я еще недавно совсем было упала духом… И вот мне приходится ободрять вас!

— Тут кроется заговор, Андре, и против нас. Этого никогда еще не случалось; дверь никогда не бывала заперта… Я умру от стыда, Андре, я не вынесу этого.

И она откинулась назад, казалось почти лишаясь чувств.

В эту минуту со стороны чистой белой версальской мостовой, по которой теперь ходит так мало людей, послышались шаги. И одновременно раздался чей-то веселый молодой голос — голос молодого человека, беззаботно напевавшего одну из тех манерных песенок, что составляли отличительную принадлежность времени, которое мы пытаемся описывать: