— Пусть по вашей вине один из Роганов сложит на эшафоте голову, сударыня, — ответил он. — Бастилия не в первый раз увидит подобное зрелище. Но если так, то я вам объявляю, что ничего не буду иметь против эшафота, на котором упадет моя голова, если только увижу тот эшафот, у которого над вами будет совершена позорная казнь как над воровкой, совершившей подлоги! Идемте, аббат!

После этих уничтожающих слов он повернулся спиной к Жанне и вышел с духовником, оставив в ярости и отчаянии это несчастное создание, при каждом движении все глубже вязнувшее в гибельной тине, которая вскоре должна была засосать и покрыть ее всю.

XXXVI

КРЕСТИНЫ МАЛЕНЬКОГО БОСИРА

Госпожа де Ламотт ошиблась во всех своих расчетах. Калиостро не ошибся ни в одном.

Попав в Бастилию, он заметил, что наконец-то у него есть предлог открыто готовить падение монархии, под которую он уже столько лет осторожно подкапывался, распространяя учение иллюминатов и оккультные науки.

Вполне уверенный в том, что его не могут ни в чем уличить, он, разыгрывая роль жертвы, добился развязки, наиболее благоприятствовавшей его целям, и свято исполнил свое обещание, данное всему свету.

Он собирал материалы для того знаменитого письма из Лондона, которое появилось через месяц после описываемого нами времени и было первым ударом тарана по стенам старой Бастилии, началом враждебных действий революции, первым ощутимым ударом, предшествовавшим потрясению 14 июля 1789 года.

В этом письме, где Калиостро, ниспровергнув короля, королеву, кардинала и тех, кто играет общественным мнением, обрушившись без сострадания на г-на де Бретейля, олицетворявшего министерскую тиранию, наш разрушитель высказал следующее:

Калиостро сдержал слово и относительно Олива́. Она, со своей стороны, была свято предана ему. Она не проронила ни одного слова, которое могло бы скомпрометировать ее покровителя. Показания Олива́ были роковыми только для г-жи де Ламотт; правдиво и неопровержимо она доказала свое невинное участие в мистификации, направленной, по ее словам, против неизвестного ей кавалера, которого она знала под именем Луи.

За все это время, пока заключенные сидели под замком и подвергались допросам, Олива́ ни разу не видела своего милого Босира, но не была им, однако, покинута и, как будет видно дальше, имела от своего возлюбленного тот залог, о котором мечтала Дидона, говорившая: «Ах, если б мне было дано видеть играющего на моих коленях маленького Аскания!»

В мае 1786 года на паперти церкви святого Павла на улице Сент-Антуан стоял между бедными какой-то человек. Он казался очень озабоченным и, с трудом переводя дыхание, неотрывно смотрел в сторону Бастилии.

К нему подошел мужчина с длинной бородой, один из немецких слуг Калиостро, тот самый, который играл у Бальзамо роль камердинера на его таинственных приемах в старинном доме на улице Сен-Клод.

Человек этот успокоил пылкое нетерпение Босира, тихонько сказав ему:

— Подождите, подождите, они придут!

— А, — воскликнул тот, — это вы!

И так как слова «они придут», очевидно, не удовлетворили беспокойного субъекта и он продолжал оживленно размахивать руками, немец сказал ему на ухо:

— Господин Босир, вы так шумите, что нас увидит полиция… Господин мой обещал сообщить вам новости, и я вам принес их.

— Ну, друг мой, ну, что же?

— Тише. И мать и ребенок здоровы.

— О-о! — воскликнул Босир в неописуемом восторге, — она разрешилась от бремени! Она спасена!

— Да, сударь; но, отойдите в сторону, прошу вас.

— Дочерью?

— Нет, сударь, сыном.