Читаем Ovum полностью

За забором, в бетонных надолбах, медленно плывущих вместе с глиной в сторону леса, торчали ржавые трубы, перетянутые плакатом: голубоглазый брюнет сидел на капоте винтажной Lamborghini Aventador и смотрел в бесконечную песочно-небесную даль. На крепком предплечье длинный узкий кинжал пронзал татуированное сердце. Мощный подбородок с бороздкой-ямочкой, похожий на обросшую щетиной головку члена, указывал в сторону белого куба кастинг-центра. Топовый male-контейнер Morgenshtern прошлого сезона.

Базовый 1317 пришёл в очередь под утро, перед рассветом. В девять к центру подъехали два армейских джипа, один крытый, второй с пулемётом, и фургон без окон. Кастингваген. Из крытого вышли двое гражданских: женщина в широких клетчатых штанах, вроде пижамных, и тощий парень в белой худи, с объёмной клеёнчатой сумкой на плече. За ними на разбитый асфальт спрыгнула officière. Женщина в пижаме шагала уверенно, явно не впервые на Тёмных, парень, сбиваясь с шага, семенил следом. Officière замыкала и зыркала по сторонам.

Две сестры достали из кузова джипа генератор, погрузили на тележку, отвезли в куб.

Очередь потянулась в затылок друг другу.

Напротив труб с плакатом, на торцевой стене брошенного таунхауса поднимался до второго этажа полустёртый рисунок: человек в чёрной форме и тугом оранжевом берете на непропорционально маленькой голове протягивал перед собой левую руку с закатанным по локоть рукавом. Из вены вдоль шва стены текла к фундаменту струя тёмной крови. Нарисованными глазами человек смотрел в пустоту и в плакат Morgenshtern’а.

В очереди 1317 оказался позади парня лет двадцати, одетого в шмот из контейнера вторички: слепяще-жёлтую куртку и армейские штаны карго. Парень пританцовывал под музыку в наушниках, куртка шуршала и похрустывала.

Контейнеры со шмотом раз в месяц пригоняли к Тёмным территориям, сгружали у сетчатых ворот ограды, оставляли на площадях обесточенных районов. Через неделю увозили пустые – жители территорий забирали старый армейский экип, неликвид аутлетов, батарейки, металлический хлам. Иногда во вторичке попадалось редкое: мелкая техника, строительные ботинки свиной кожи, комбинезоны из кордуры, траченные молью прошловековые овчины. За редкостями охотились, караулили контейнеры, ныряли в них с головой. Сам 1317 и большинство мужчин в очереди были одеты в типовые камуфляжные комбезы-«берёзки» со складов времён войны, их в контейнерах было почему-то больше всего.

Из наушников парня добивал комариным писком быстрый электронный ритм. Когда трек закончился, парень поднялся на носки, оглядел очередь, как будто собирался над ней взлететь, обернулся к 1317:

– Не слышали, по сколько отбирают?

Парень смотрел, как из защитной стойки, снизу, наклонив голову. Уличная привычка прятать челюсть, встречать – если придётся – пропущенный удар лбом, он крепче.

1317 пожал плечами:

– Как обычно, по одному.

– Говорили, в прошлом году по четыре отбирали. Я сам впервые. Газую немного. Бывали там? – Парень кивнул головой в сторону тёмных домов, стеной закрывавших горизонт с запада. Вдали за домами гудели полосы кольцевой.

Там – в городе – 1317 был шестнадцать лет назад. Остановили в битцевской лесополосе вооружённые люди, он не сразу сообразил, что это охотники, а не комитетский патруль, тормознул, поднял руки. Его скрутили, мешок на голову, привезли в заброшенное здание на окраине, вроде больницы или школы, накачали армейским амфетамином, запустили в сирийскую цепь, снимали на 3D. Ему ещё повезло, что охотников вели. Спецназ Комитета вломился через окна, обстреляли парализующими дротиками всех, кто был в одежде, голых отправили в спецприёмник, там провели санобработку и вывезли обратно на Тёмные. 1317 запомнил запах хлорки и как жгло кожу под мышками и в паху.

1317 покачал головой. Нет. Не бывал.

– Я там родился. В городе. Мне рассказывали. Сам не помню. Родителей в Эпидемию отправили в госпиталь в пригороде, и меня с ними. Как выписались, решили на даче пожить. Пожили, чё. Мать умерла в шестую волну, отца мобилизовали в конце войны, под Феодосией его градом разорвало. Потом Переход, территории закрыли, ну и я не вернулся уже, застрял здесь.

Парень сплюнул в основание труб.

– А у них там всё как раньше, в городе. Электричество, жрачка. Амфетамина дохуя. Если дали на съёмке шмот или технику, то твоё, можно не возвращать. Прикиньте, ламбу дадут? Жаль, бабу живую не дают, только силикон, да? А то бы её, да?

Парень быстро по-собачьи подёргал бёдрами.

Очередь ползла. Первые делали шаг, за ними шагали другие, шаги мельчали ближе к хвосту, оседали миллиметрами на подошвах берцев и кроссовок. Последние уже не шли, а переступали с ноги на ногу, покачивались маятниками влево-вправо.

Белый куб кастинг-центра жевал людей по одному.

Через три часа матовые двери втянули высокого в «берёзке», стоявшего перед жёлтой курткой, и зашипели, смыкаясь. Парень снял наушники.

– Быстро дошли, да? Думал, весь день будем, а у меня ни воды, ни пожрать. – Он похлопал по жёлтым карманам.