Читаем Овцы полностью

Как только Льюин почувствовал струю холодного ночного воздуха, он сразу же понял, что заболевает. В дополнение к постоянным внутренним ощущениям последние полчаса по его телу бродило какое-то неопределенное ощущение. Теперь он чувствовал, как желудок сдавило. Льюин старался расслабить мышцы, дышать помедленнее, не бороться, а успокоиться. Джеймс молча шел рядом. В его голове роились мысли, и он никак не мог разобраться в них и произнести вслух хоть одну из них. Джеймс надеялся, что ночной воздух проветрит его мозги, но эффект получился прямо противоположный: мрак лишь сгущался. Они дошли до места, где тропинка, ведшая к дому Льюина, пересекалась с дорогой, и остановились.

— Послушай, Льюин. То, что ты раньше сказал. Про костер...

Джеймс не знал, что именно он сможет сказать. Он просто схватился за ближайший конец, торчащий из спутанного клубка его сознания.

— Это ведь могло быть все что угодно. Разве нет? Это же не обязательно то, что ты думаешь. Я хочу сказать, что трудно во все это поверить, согласись.

Льюин хмыкнул и пожал плечами.

— Что видел, то видел. Хочешь верь, хочешь нет.

— Я не сомневаюсь в том, что ты видел именно это. Просто наверняка этому есть еще какое-нибудь объяснение.

— Рауль Шарпантье был нехорошим человеком. Честно говоря, я думаю, он был плохим человеком. Злым. Я понятия не имею, что он делал и чего он не делал. Я действительно ничего не видел. Поэтому я ничего не сказал полицейским. Лучше бы рассказал, честное слово. Если бы я мог вернуть прошлое, я бы рассказал. На их вечеринках люди не просто собирались, чтобы повеселиться. Дэйв тебе этого не сказал, но он видел то же, что видел я. Люди надевали маски и какие-то штуки на головы и играли в игры. Однажды я видел, как Рауль гонял их палкой и они падали, такие были пьяные. На краю утеса. В темноте. Они совокуплялись в поле. Чудо, что больше никто не упал. А может, кто-нибудь и падал, просто об этом не узнали. Может быть, та женщина не была единственной жертвой. Эдит говорила, что видела, как она танцевала с ним перед тем, как упасть. Эдит говорила, у него был нож. Кто знает, что еще она видела? Рауль сказал, что она была сумасшедшая. Ну, она вела себя как сумасшедшая, это верно, она говорила то, что говорят сумасшедшие. Но почему она сошла с ума? К тому же это не значит, что все, что она говорила, неправда. Я считаю, что она сошла с ума, потому что — извини меня — обосралась от страха. Ее напугал Рауль.

И она сказала, сказала мне, что Рауль хотел убить ее и детей. А потом дети исчезли, уехали в какую-то замечательную школу, неизвестно куда, сразу же после того, как он разжег среди лета костер и закопал пепел. И с тех пор никто их не видел. Эдит выпала из окна. Кто знает, что произошло, кроме Рауля, который ходил и всем рассказывал, что она сошла с ума и ее нужно держать в клетке, как будто она — животное. Доктор на Харлей-стрит? Кто его видел, кроме Рауля? А потом дом сгорел. Как раз когда он вышел погулять. Все просто — раз, и сгорело! И он уезжает в свою Францию или куда-то там еще. Ты можешь сказать, что трудно во все это поверить, но ты его не видел, ты не видел Эдит. Не видел детей. Боже милостивый! На смертном одре я пожалею, что никому ничего не сказал, не помог ей, когда она просила меня об этом. Может, мне бы удалось его остановить, я мог бы хоть что-нибудь сказать...

Льюин замолчал; у него в горле застрял горячий, мешавший дышать ком желчи. Джеймс с изумлением посмотрел на него: он не знал, что Льюин способен на такую страсть, что он может выразить ее словами. Он не знал, что ответить, но когда Льюин пожал ему руку, а потом неловко потянул его к себе, в ответ Джеймс похлопал его по плечу. Льюин прижал его к себе на мгновение, закрыл глаза. Потом он отпустил Джеймса и пошел по своей тропе.

— До встречи, Джеймс.

— Спокойной ночи, Льюин.

* * *

Адель пошла спать. Почему-то мытье посуды показалось ей туманной отдаленной повинностью, которой можно будет заняться когда-нибудь в будущем, может, завтра, может, на следующей неделе. Ей надо было полежать. В желудке все крутилось, как в миксере. То, что она приняла за желание, постепенно превращалось в твердый чувствительный комок у нее в паху. От перспективы соскребывания объедков с тарелок тошнило. Если вдуматься, то само понятие пищи было отвратительно. Любой пищи. Мясной пирог, цыпленок, огромная тарелка жирного жареного хлеба с фасолью и колбасой. Сыр и выпивка. Хватит, сказала она себе, когда какой-то сфинктер внутри резко сократился.