Читаем Ответ полностью

Это была последняя попытка Юли воспротивиться невыполнимой, превышающей ее силы задаче. Хотя всем своим умненьким, любящим существом она понимала — понимала в ту самую минуту, когда выскакивала из машины, — что совершает ужасную ошибку, но обуздать себя не могла. При виде закрытых глаз профессора ею овладела такая бешеная, ей самой непонятная злоба, которая не терзала ее никогда, ни прежде, ни потом. Упав лицом на машинку, безутешно призывая мать, отнятую смертью, и мысленно всеми десятью ногтями выцарапывая ее из могилы, Юли в то же время каждым вдохом своим молила о том, чтобы самой лечь сейчас же с нею рядом; крайние противоречия любви столкнулись в ней. Ей хотелось быть профессору матерью, и она боялась, что станет ему прислужницей. Хотела служить ему и желала над ним победы. Жаждала изменить его и страшилась измениться сама. Как и всякая любящая женщина, мечтала прожить вместе с ним до гробовой доски, быть ему женой, чтобы заботиться о нем, и даже, презрев собственную убежденность в равноправии мужчины и женщины, стряпать для него, стелить ему постель, стирать белье, штопать носки, — но знала, что перед ней иная, куда более трудная задача: навести порядок в мыслях профессора, изменить его вкусы, пробудить совесть.

Из обывателя она должна была воспитать коммуниста. Юли знала, что одной любви это не под силу, что надо призвать на помощь и ненависть. У профессора были сотни мелких, отчетливо буржуазных привычек, которые уже царапали обостренную пролетарскую чувствительность Юли; поначалу, правда, это было лишь вроде легких ссадин на коже, потом против них стало восставать все ее нутро. Ей не нравилось, что профессор освежает лицо и шею одеколоном. Не нравилось, что он спит после обеда и требует такого внимания к этой привычке, что весь дом в это время ходит вокруг него на цыпочках, как вокруг тяжелобольного. Не нравилось, как он обращается с официантами, шоферами, мастеровыми, не нравился его резкий безапелляционный голос, короткие жесты, заранее отвергающие всякие объяснения, раздражало, что, заказывая ужин, он никогда не смотрит официанту в лицо. Эта острота восприятия не раз приводила ее к стычкам даже с Барнабашем Дёме, хотя в студенте укоренилось гораздо меньше барских замашек, да и от тех, что были, он сам старался избавиться, — теперь же из-за спины Зенона ей ухмылялась тяжелая тень его устоявшегося за десятилетия буржуазного прошлого. Если ей приходило иной раз в голову, что мать могла бы ходить шить в дом профессора, ее горло сжималось от мучительной ненависти. Она стала любовницей человека, у кого ее мать могла быть поденщицей, батрачкой, и, если бы профессор случайно встретился с ней в передней, первой поздоровалась бы она!

Юли не сомневалась, что, призвав на помощь детские свои воспоминания, она не погрешит против собственных убеждений; как бы слепо ни полюбила, она и в любви останется коммунисткой. Но почем знать, не отравят ли самую любовь ее эти воспоминания, с помощью которых она собирается закалять свое классовое самосознание? Когда после первого взрыва отчаяния она на минуту пришла в себя, подняла от машинки лицо и увидела Зенона Фаркаша, стоявшего перед ней со сластями и цветами в руках, с задранной по-мужски заносчиво шеей и потрясенным, растерянным лицом, когда поймала его взгляд, виноватый взгляд ребенка, который даже не знает, в чем его вина, увидела несмелые губы, которые что-то хотят сказать и не решаются, ноги, которые хотят подойти к машинке и боятся сделать шаг, — когда безошибочным женским чутьем угадала безвинное отчаяние стоявшего перед ней сорокашестилетнего мужчины и его робкую пристыженность, сердце ее вдруг захлестнуло жаркой волной нежности, и она поверила, что эта нежность до конца ее жизни будет оберегать их любовь. Охранит ее от всех превратностей будущего. Охранит от буржуазности самого профессора. Охранит от ее собственной ненависти.

На третий день, в воскресенье, они поехали в Сентэндре, до «Пограничной чарды». По желанию Юли отправились трамваем, потом местным поездом, как все прочие смертные. Профессор, впрочем, попытался воспротивиться, но когда Юли, доказывая свое, узкой белой ладонью коснулась его руки, не решился более возражать.

— Вы поверьте, куда веселей жить вместе с людьми, чем оставаться в стороне. Вы не знаете людей, Зени!

— Ну-ну! — буркнул профессор.

Юли ему улыбнулась.

— Или знаете в их дурные минуты. Вот увидите, какие они милые и забавные, когда им хорошо. Понаблюдайте их!

— Если уж я выбираюсь погулять, — ответил профессор, — то предпочитаю наблюдать природу. Или, за неимением лучшего, женщину, которую везу с собой.