Читаем Отрок. Перелом полностью

Знакомый ратник рубится с чужаками. Матерится и отдает приказы отрокам, отвлекающим врага с боков. Да это же дядька Игнат! Откуда он тут взялся-то?!

Ефим Одинец стоит в порванной и окровавленной на груди рубахе и матерится в точности, как наставник, не забывая отдавать команды другой группе отроков, наседающей на второго чужака, отмахивающегося от них топором. Там вертится и Бронька со своими.

И вдруг непонятный морок, на короткое время сковавший отрока, разом отступил, мир сорвался и понесся неизвестно куда, как свихнувшаяся кобыла. Что-то надо делать! Неясно что, но надо непременно! Ершика словно подкинуло. Он вскочил, пнул в плечо сидящего рядом Тяпу и, уперев ногу в бедро поверженного врага, выдернул копье. Еще раз пихнул Тяпу.

– Вставай… Вставай, ежова жопа! – в Епифана словно черт вселился. – Порось скопленный! Вставай!

– Чо? Я?! – скисший было Сидор снова начал заводиться: зная друга, Ершик выбирал самые обидные слова.

– Не я же! Наших убивают, а ты развалился, как хряк у корыта! Со страху еще не обгадился?

– Я?! – У Тяпы округлились глаза, к лицу прилила кровь. Он подхватил копье и с криком понесся на подмогу приятелям.

Чужак заметил опасность вовремя, но понял, что отбивать Тяпино копье сейчас рискованно, и попытался просто уклониться, но на него напирали остальные отроки с дубинами, и парню пришлось прыгать в другую сторону. Однако время он потерял, и жердь с наконечником из ножа саданула его вскользь по ребрам, до мяса вспоров бок вместе с одеждой. Попытка отмахнуться топором тоже успехом не увенчалась: до Тяпы, успевшего грохнуться на землю, оказалось слишком далеко. Чужак шагнул вперед и снова занес топор.

Ершик, спасая друга, метнул копье шагов с десяти и, будь на его месте сам Тяпа, противнику настал бы конец, но Епифан попал только в ногу врага, чуть выше колена. Тот, уже раненный, споткнулся, его удар потерял свою силу, топор просто выскользнул из руки, и подоспевшие мальчишки ударами дубин вышибли из парня сознание, а затем и жизнь.

А Игнат тем временем продолжал играть с чужим мечником. Убить его десятник мог уже раз десять, но очень уж хотелось взять живым и годным для допроса. Надо узнать, откуда здесь взялись эти тати и что делали? И зачем напали на ратнинских отроков? Если мальцы сумеют справиться с остальными без его помощи, то можно позволить себе и поиграть.

Краем глаза он заметил, что сопляки все-таки добрались и до второго парня с топором. Молодцы, слов нет! Теперь его черед.

Отбив. Выпад. Не достал! А и не надо. Не все сразу. Полступни отступить. Ага, повелся! А куда он денется?! Не первый раз.

Еще отбив, сильнее. Выпад, быстрей. И еще полшага назад. Повелся, точно повелся, дурень! Теперь снова отбив. Ждет выпада. Ага, щас, жди! Удар по клинку почти у рукояти – совсем вниз сбить – и быстро по плечу. Со всей дури, плашмя! Ну вот, рука не поднимается – отсушил. Еще раз, для верности. Теперь выбить меч. Все вроде.

Левой рукой чужак потянул из-за пояса длинный нож.

«Этого только не хватало! Не-е-е, порежет сопляков, сволочь, а мне потом бабы без ножа все оторвут! И так еще за Карася виниться придется. Лучше уж я твоей башкой рискну, – Игнат ударил от всей души. – Лови по уху! Ну, и чтобы совсем не оглох – по лбу приложу».

– Эй, сопляки! Вяжите его! Не покалечьте только, пригодится.

Повторять не пришлось. Связали, как учили. Приволокли раненого. Все? Неужели все?

* * *

Бой закончился. Только что был враг, шла битва и вдруг – тишина. Сражаться больше не с кем. Не на кого нападать и не от кого защищаться, не за кем гнаться и некого убивать. Но глаза по-прежнему ищут опасность, обшаривая поляну, а разум, не соглашаясь с реальностью, пытается командовать, и сердце гонит по жилам кровь, от которой стоит гул в ушах и по вискам стучат молотки. Тело, только что отдававшее все силы, которые голова требовала от него, не считаясь с его возможностями, вдруг замерло. Только что глотка рычала и кричала, а теперь способна издавать только хрип и сухой дерущий кашель.

В голове еще скачка боя, а вокруг уже спокойствие. Трудно понять сразу, что бой закончился. Закончился! И они в нем выжили. И победили!

Кого-то из мальчишек уже начинало трясти, кого-то брала обморочная истома. Сидора Тяпу вдруг, совершенно неожиданно для него самого, вывернуло прямо под ноги. Ведь не было ничего в брюхе, со вчерашнего вечера не было, а вывернуло.

Не от вида крови или содеянного: раскаяния или жалости к врагу у Тяпы в душе не нашлось. Вывернуло от не нашедшего выхода возбуждения и… страха. Настоящего страха, который бросает в схватку вместе с боевой злостью и ненавистью к противнику. Страха, который является всего лишь оборотной стороной отваги. И который только и остается после боя, когда злость уходит вместе со смертью врага и потраченными силами. Это он скручивает человека в жгут, крючит и корежит, если некуда его излить вместе с оставшейся ненавистью. Это он сжимает желудок в комок и дергает его до боли, стискивает мочевой пузырь и заставляет бегом искать место, где можно оправиться.