Читаем Отрок. Перелом полностью

Аринка, хоть и подосадовала в глубине души на настырного батюшку – не мог для нравоучений найти другого времени, будто ей сейчас делать нечего, как с ним разговоры разговаривать, но надлежащим образом скромно потупилась. Бабка и матушка попов не любили, но вести себя так, чтобы не вызывать их нареканий, приучили, да и жизнь со строгой свекровью в православном Турове не прошла даром: хорошо понимала, что норов свой придержать тут дешевле обойдется. Впрочем, она сразу догадалась – не за этим поп к ней подошел. Про трапезу он к слову сказал, что-то еще ему надо.

И правда, отец Геронтий пожевал губами, покосился по сторонам и с некоторой осторожностью заговорил о том, что его, похоже, всерьез интересовало:

– А скажи-ка мне, вдовица, что ты про этих людей знаешь? Вроде бы и воины, и, несомненно, село наше от великой беды спасли, но… странные какие-то. Опять же, отроки с оружием… и прочее…

Ну, еще бы не показались странными отцу Геронтию Аринины спасители! Отроками безмолвно командовал немой мрачный воин с неподвижным лицом – ну вылитый скорбный лик на иконе. Старший из отроков (подумать только – подростка старшиной величают!) своим пронзительным взглядом буквально оторопь на священника нагонял. А уж воевода их… мало того, что обликом сущий язычник-нурман, так оказался еще и говорливее самого отца Геронтия! Его так и звали – Говорун. В иное время, возможно, она сама на эти странности подивилась бы, но сейчас могла испытывать только благодарность и облегчение от самого их присутствия, тем более что, в отличие от священника, кое-что об этих воинах уже слышала раньше.

Когда покойный батюшка решался по совету брата отправить Гриньку на обучение, то вызнал все, что мог, про тех людей, кому собирался доверить сына, а потом рассказал и им с матушкой, где и у кого отроки будут обучаться купеческому делу. И про дальнее воинское поселение, где все – ратники прирожденные не первого колена, и тем живут, и про отрока Михайлу, внука ратнинского сотника, многое сказывал: как тот нынешней весной удивил своим умением весь Туров и даже самого князя с княгиней – молод, но разумен не по годам. Вот уж действительно – необычный отрок! И, чувствуется, воин уже, мальчишкой назвать язык не поворачивается, а в глазах… В глазах вообще ей почудилось что-то такое, что мурашки по спине пробегали.

Но ведь кабы не этот Михайла с отроками и наставник Андрей, не жить ей с девчонками! Страшно подумать, что было бы, появись тати в избушке, когда они там с сестренками втроем обретались, без всякой защиты… Прочие же странности ее и вовсе мало волновали – если уж батюшка этим людям обучение Гриньки доверил, то на кого же еще ей теперь положиться? А что там отец Геронтий думает – ее не касаемо, он-то о своем печется.

Во время беседы священника и ратнинского десятника Аринка несколько раз как бы случайно прошла мимо. Сначала-то разговор вроде был понятен: батюшка деликатно намекал на десятину с захваченной добычи, но потом… Нет, видно, не зря Лука носил прозвище Говорун! Он все говорил, говорил, говорил, отцу Геронтию все реже удавалось вставлять в разговор хоть словечко, а сама беседа отклонялась в разные, порой совершенно неожиданные стороны – Лука даже что-то чертил прутиком на земле. В конце концов лицо священника начало приобретать какое-то туповато-сонное выражение, и удалялся он после окончания беседы походкой несколько нетвердой. Хоть и трезв был совершенно.

Так что Арина не стала ничего отцу Геронтию рассказывать. Пожала плечами и сослалась на покойного отца – мол, он непонятно кому сына не доверил бы.

– Это-то ясно, но знать бы и нам следовало, кто у нас тут ноне распоряжается… И скаредность у них, увы, удручающая, – продолжал между тем вздыхать отец Геронтий, хоть и расстроенный ее неведением, но, вероятно, не слишком удивленный им – чего, мол, с бабы взять? Однако почему-то не отвязывался. – Я понимаю, десятина… у них свой приход есть, свой храм, свой пастырь, но молебен-то благодарственный за одоление супостата могли бы и заказать. Ты бы, вдовица, намекнула их начальным людям.

– Намекну, отче. Не знаю, прислушаются ли, но намекну, – не стала отказываться Арина, а про себя хмыкнула:

«Ага, делать мне боле нечего, как о твоем прибытке печься. Нешто у меня совсем ума нет, в таком деле мужам в глаза лезть? Только шуганут – и правы будут. Сам уж старайся, отче, ты это хорошо умеешь…»

– А с хозяйством что думаешь делать? Братец-то твой молод еще, управится ли? Или сама вознамерилась?

– Да уж и не знаю, отче. Тягота-то какая… С братом надо переговорить, у знающих людей совета спросить…

– Истинно, истинно, вдовица. У знающих людей, да не просто знающих, а к тебе и к твоему семейству душевно благорасположенных, кто дурного не посоветует.

«У тебя, что ли? Ты советовать любишь…»

А святой отец явно клонил к чему-то: