Читаем Отречение полностью

На второй день после Нового года на полках магазинов появились разнообразные продукты – вдруг, как чёрт из табакерки, как будто материальные продукты могли появиться внезапно из ниоткуда.

Появились в том числе различные сорта колбасы, на которые годами молились демократы.

Повышенной ветеранской пенсии Матрёны Петровны теперь хватало килограмма на четыре этой самой колбасы, если не самой дорогой, конечно.

Была, конечно, ещё зарплата – она продолжала работать в библиотеке. И стипендия Ани, которой не хватало даже на проезд от дома до института.

После того, как её прогнал Максим, Аня волей-неволей помирилась с бабкой – жить надо было под одной крышей и делить нехитрое хозяйство. Поделившись своей старой, как мир, историей обманутой простушки, Аня умолчала лишь о том, что стала жертвой дельцов порноиндустрии – вот об этом не знал действительно никто.

Но надо было как-то жить дальше и готовиться к рождению ребёнка, которого она неожиданно решила сохранить. Для окружающих это решение выглядело странным посреди рушащегося мира и могло быть объяснено только тем, что Аня всё же продолжала любить обманувшего её Макса.

Оставшись одна, девушка окунулась в реальный мир и столкнулась с тем, насколько он изменился за те месяцы, что она жила только своими фантазиями.

Деньги пришлось считать. До копейки.

И наступил день, когда деньги закончились совсем.

Тогда Аня, наконец, решилась.

Она открыла заветную шкатулку и долго не могла выбрать, с чем из подарков Максима ей придётся расстаться.

Наконец, так и не определившись с выбором, она взяла шкатулку целиком и направилась в недавно открывшийся рядом с метро ломбард.

Немолодой оценщик несколько раз переводил взгляд то на украшения, то на Аню, теребя узловатыми пальцами круглую лупу.

– Вынужден Вас разочаровать, девушка, – вздохнул он наконец, – но я не могу принять ни одну из вещей, которые Вы принесли. Потому что ни золота, ни камней здесь нет – это латунь и стекляшки, и цена им копейки в базарный день, а уж при нынешней инфляции… Прошу прощения, девушка, но вряд ли смогу Вам помочь…

Собрав украшения в горсть, Аня медленно вышла на улицу.

Она уже не плакала – вряд ли Макс был способен заочно предать её ещё раз после всего, что случилось.

Неторопливо падал снег.

* * *

Жужжал-гудел бесстыжий Арбат.

В расставленных посреди дороги палатках шла бойкая торговля – торговали советскими орденами, знамёнами, вымпелами, матрёшками, шапками-ушанками и вообще чем попало, всем, что могло иметь спрос у белозубых иностранцев, шатавшихся шумными группами и бесцеремонно и деловито приценивавшихся к приглянувшемуся товару.

По краям мостовой выстроились в шеренгу проститутки – одинаково вульгарно накрашенные, одинаково наряженные в короткие, едва прикрывающие ягодицы шубейки, тонкие модные колготки и высокие сверкающие чёрные сапоги на каблуках-шпильках – эти три принадлежности, похоже, были единственными, прикрывавшими их тела – такой же товар, как матрёшки и ордена, который с гамом, цокая языками, оценивали покупатели. Пальцы с броским маникюром одинаково небрежно стряхивали пепел с сигарет. Каблучки постукивали набойками о безжизненную брусчатку.

По стенам домов переливались неоном вывески пунктов обмена валют. Кричали, врываясь в мозг, взламывая сознание, обещая «свидание с Америкой», щиты с рекламой сигарет. Чванно блестела красная вывеска «Макдональдса».

Молчаливые камни сталинских высоток и вестибюлей метро застыли в своей гранитной немоте, хранители растоптанной и осквернённой столицы.

Юлька всё ещё не могла к этому привыкнуть.

Они шли вдвоём по погрязшему в глуме центру Москвы, взявшись за руки, словно бросая вызов нечисти, и, держась за пальцы Андрея, она чувствовала себя сильнее, шагая сквозь строй захвативших её город торгашей с грязными и липкими руками.

Знаменитые арбатские художники теперь промышляли эротическими шаржами.

Юлька с презрением отвернулась, но взгляд её врезался в очередную голую фигуру, мигающую розовыми огоньками.

Наступали ранние арбатские сумерки. Торгующим не было никакого дела до того, что сегодня, девятого февраля, в воскресенье, Юля и Андрей шли с первой в этом году крупной советской демонстрации. С первой демонстрации, которую побоялись разгонять Ельцин и Попов – и теперь реванш был просто необходим… Но в этот вечер двое неглупых и неравнодушных к политике людей об этом не думали.

Юльке вдруг стало душно, словно вывески и палатки торгашей подступили к её горлу, не давая морозному воздуху наполнить лёгкие и насытить их живительным кислородом.

– Пойдём в метро, – сказала она другу шёпотом, одними губами, словно боясь, что чужие услышат её просьбу, хотя чего бы тут, вроде бы, бояться, – пойдём. Тут нечем дышать.

И ему не показалось странным её желание уйти с улицы под землю за свежим воздухом – наверное, он чувствовал примерно то же самое.

Под сводчатым потолком станции «Арбатская» действительно стало легче дышать и легче не обращать внимания на спешащих по своим делам равнодушных людей с тюками и сумками.