Читаем Откуда течет Неман полностью

Говорят, незадолго до смерти ему зачитали текст Указа. Он будто бы сказал: «Ну все... Это конец!» И это, действительно, был конец. Итог. Черта.

Мы с ним долгое время были соседями. Жили через коридор. Виделись каждый день. Потом разъехались и — разошлись. Он любил карты и выпивки, мне это было неприятно, и общих точек соприкосновения с годами становилось все меньше и меньше. Встречались чаще всего в редакции «Немана»: Борис то приходил занять пятьдесят рублей (обязательно пятьдесят), то приносил материал, мелкий, для «разных разностей»... Разговор был, что называется, на ходу: «Как жизнь? Как Валентина Алексеевна?» Вот и все. Месяца два назад я встретил его в лечкомиссии. Он сделал вид, что не заметил меня, и прошел мимо. Я тоже не остановил его. Лишь обернулся и посмотрел ему вслед — на его согбенную спину уже пожилого и к тому же больного человека. У него оказался рак правого легкого.

Он хорошо знал Чехова. И любил цитировать его на память. Особенно ему нравилось начало повести «Моя жизнь». Бывало, процитирует с выражением и потрет руками от удовольствия: хорошо! Но мне приходит на память другое

место из той же повести — начало последней главы: «Если бы мне вздумалось заказать себе талисман, я выбрал бы такую надпись: «Ничто не проходит»...

...Ах, как хотелось бы, чтобы это было именно так!

21 марта 1974 г.

Читаю роман Бориса Павленка «Мои далекие синие горы». На ложку беллетристики бочка публицистики. Но — занятно и... верно! Посмотрим, что будет дальше.

* * *

А Макаенок погорел — в буквальном смысле слова. Позавчера, то есть в прошлый вторник, у него сгорела дача в Ждановичах. Прекрасная была дача! Великолепная дача! Он в свое время отдал за нее шесть тысяч рублей. А полтора года назад один северянин давал ему за нее уже четырнадцать тысяч!

И вот — сгорела!

Между прочим, передавая подробности пожара, строя всякие предположения насчет того, что могло вызвать этот пожар (не исключается и поджог, так сказать, вторжение без оружия), он сказал:

— Не везет так не везет! Позавчера дача сгорела, а сегодня подметки оторвались. Только купил ботинки, неделю назад, и на тебе — оторвались! — И сам же громко засмеялся.

25 марта 1974 г.

Прочитал роман Бориса Павленка «Мои далекие синие горы». Хороший роман, неравнодушный. Да, в нем много публицистики. Но публицистика пропущена через сердце Андрея, главного героя романа, и не кажется чужеродной.

В романе много живых фигур, отличных сцен. Однако важнее, пожалуй, другое: автору удалось показать народ в первые дни войны, и показать не избито, по-своему, как еще никто не показывал. Реализм чистейшей воды окрашен

романтикой почти мальчишеских лет — и это впечатляет. Вчера роман взял читать Макаенок. Посмотрим, что он скажет. Передавая рукопись, я, во всяком случае, твердо сказал, что я за публикацию. Не в этом году (этот год забит до отказа), — в первом и втором номерах за будущий, 1975 год.

4 апреля 1974 г.

Разговор от «Борисе Годунове». Я считаю эту трагедию превыше многих, шедших и идущих на сцене. Макаенок, наоборот, относится к ней с холодком.

— Не сценичная. Потому-то и не идет.

— Зато читается, вот ведь какая штука. Есть пьесы, которые идут, но которые читать невозможно. А есть — не ставятся, а читать их одно удовольствие. Первые становятся фактом театральной жизни, вторые — фактом литературы. Даже Шекспир уже редко ставится. А читать... Дай-ка его новое собрание сочинений — в миг расхватают! Да и тот же «Борис Годунов»... Издают, издают, а все мало.

— Нет, трагедия все-таки неудачная. Пушкин на этом материале должен был бы написать прозу, ну, роман, например...

— В духе Вальтера Скотта?

— Может быть...

— Пушкину это советовали... И знаешь кто? Николай Первый!

—Не может быть! — Макаенок даже попятился немного.

— Да, да, представь себе! И именно в духе Вальтера Скотта!

— Какой умный был царь! — перевел все на шутку Макаенок и первым громко рассмеялся.

Не знал или забыл? Впрочем, мог и не знать. В партшколе этого не проходили, а самому прочитать не довелось. Да, как я заметил, читает он вообще мало, большей частью то, что имеет непосредственное отношение к его нынешней работе. Сейчас, например, он штудирует биографии Черчилля, Де Голля и других великих мира сего.

7 апреля 1974 г.

Утро. Еще нет и шести. Восток только-только начал светлеть. И вдруг в открытое окно полилась песня жаворонка. Настоящего жаворонка! И сразу пропало чувство города и городской квартиры со всеми удобствами вплоть до газа и мусоропровода, и на какое-то время показалось, будто я там, в степи, может быть, в тех же логах, и кругом никого нет. Степь, синее небо и — эти жаворонки... Хорошо!

Неужели это те самые жаворонки, которые оставались здесь на зиму? Или прилетные? Как бы то ни было, а их привязанность к родному клочку земли не перестает удивлять. Кругом дома — девяти-, двенадцати- и шестнадцатиэтажные, — снуют автобусы и легковушки, без конца бродят люди, а им, птахам, хоть бы что! Еще и гнезда совьют где-нибудь на пустыре, и птенцов выведут! Что ж, в добрый час!