Читаем Отец Александр Мень полностью

Очень важное для меня событие произошло на Пасху 1963 года. Ну что значило тогда прийти в храм на Пасху? Вокруг стояло оцепление: дружинники и милиция пропускали в церковь только пожилых людей, а молодых — ни под каким видом. Поэтому я приехал довольно рано. До начала службы было еще далеко. Мы беседовали, как обычно, и о. Александр спросил: „А что, собственно, вам мешает креститься?“ Я говорю: „Ничего“. Он: „Ну тогда это грех!“ И мы прошли в другую комнату, где он меня крестил. При этом присутствовали только мы двое, у меня не было, конечно, крестика нательного, и, когда дошло дело до этого, он просто снял с себя крестик и надел мне».

Жена Евгения Барабанова Наталья Комарова вспоминает, как в жаркий день после службы в алабинском храме отец Александр пригласил их искупаться. Они подошли к пруду, и отец Александр, не пробуя воду, сразу вошел в нее. «Он шел и отдавался стихии так, как отдавал себя в руки Всевышнего всегда и во всем»[115].

«…Помню, как в 1963 году мой друг Евгений Барабанов впервые взял меня познакомиться с „очень интересным человеком“, — рассказывает Михаил Аксенов-Меерсон. — Я удивился, что он привез меня к священнику — это была моя первая встреча с православным священником. И отец Александр поразил меня своей легкостью и естественностью обращения, и самое главное (я тогда учился на историческом факультете) — он поразил меня огромным, намного превосходящим мое знанием предмета. Он говорил со мной об истории, о которой, как я тогда понял, я имел очень приблизительное представление.

Отец Александр произвел на меня неизгладимое впечатление своим благодушием, жизнерадостностью, эрудицией и общительностью. Но религия меня тогда еще не интересовала. Я обратился через два года в ходе собственных исканий и под действием собственного внутреннего опыта. Но сразу стал его прихожанином и, смею даже сказать, другом. Отец Александр сыграл огромную роль в моей жизни, равно как и в жизни многих других, кому посчастливилось встретиться с ним на жизненном пути и сблизиться. В нем была сила жизни преизбыточествующей, некая концентрированная биомасса, как теперь говорят. Эта благодатная сила духа в нем кипела, привлекая к нему толпы народа, в их числе и меня. Глядя на него, я стал подумывать о священстве».

Став настоятелем, отец Александр первым делом принялся за обновление храма. Благодаря его неиссякаемой энергии в 1962 году был произведен полный капитальный ремонт. В частности, построена котельная, откуда в храм, прежде отапливаемый печами, провели отопление. Затем отопление провели и в сторожку, где жила семья отца Александра. После этого молодой настоятель взялся за росписи стен храма. Как вспоминал об этом сам отец Александр, он замазал все безобразные изображения на стенах и дал лучшим иконописцам заменить почти все иконы. Так, иконописец и реставратор Мария Соколова[116] написала для алабинской церкви храмовую икону. Однако стены отец Александр не решился расписывать фресками, считая, что в результате трехсотлетнего отсутствия иконописи в храмах простой человек иконописных изображений не понимает и не любит. Поэтому он составил эскиз и расписал стены «под Васнецова», пригласив для этого художника из МОСХа Бориса Мухина[117]. Впрочем, даже такой безобидный проект требовал определенной конспирации — во время росписи стен храма всегда был дежурный из прихожан, предупреждавший художника о появлении в поле зрения незнакомых людей. Если такое случалось, то храм с работавшим в нем художником запирали на ключ. Но в целом всё прошло благополучно, и стены храма были постепенно расписаны. Сзади во всю стену был написан «Страшный Суд» — копия с картины Васнецова, киоты были позолочены, иконостас полностью переписан, решетки заменены. Были изготовлены латунные подставки, на которые поставили лампады, сделанные из хрустальных чешских ваз в виде чаш.

В окна были вставлены витражи. Алтарь соорудили из мраморных плит, которые в прошлом использовались для столиков в кафе. Их почистили и отполировали, резчики вырезали на них крест. Они также сделали новые аналои и кафедру со ступеньками для проповедей. Вышедшие из употребления массивные стеклянные двери метрополитена были превращены в новые двери для притвора, которые с большим вкусом расписал тот же Борис Мухин.

Неподалеку от поселка Голицыно, который также относился к приходу алабинского храма, отец Александр обнаружил церковь, используемую местной администрацией в качестве овощехранилища. Изуродованная многолетним советским хозяйствованием, она все же сохранила фрагменты удивительной красоты интерьеров и, в частности, облицовку стен цветным итальянским мрамором. Значительная часть колонн и киотов была разбита, но две колонны и мраморные киоты администрация согласилась передать алабинскому храму Покрова. Будучи встроенными в стены храма на новом месте, они обрамляли расширенный проход в придел.