Читаем Отец Александр Мень полностью

Изучаю Соловьева, „Историю католической церкви“ (автора не помню, по-моему, поляк; по-русски). Работаю в епархиальном управлении. Изнанка. Знакомлюсь с бывшим католическим священником. Тоже не сахар. Резкое отталкивание. Но благодаря предыдущим работам уже прочно стою на экуменической позиции. К. Доусон[86] „Прогресс и религия“.

В Иркутске еженедельно занимался в общей библиотеке, где доводил свое образование до нужной мне полноты. Прошел почти весь курс духовной академии. Рассчитывал, что поступлю туда после отработки трех лет. Об этом была договоренность с инспектором — архимандритом Леонидом (Поляковым)».

В иркутский период своей жизни Александр, для которого рукоположение было только вопросом времени, смог окончательно сформулировать те задачи, которые он ставил перед собой как будущим священником.

«Наставниками моими (кроме родителей) были люди, связанные с Оптиной пустынью и „маросейской“ общиной отцов Мечевых, — писал Александр Мень. — С самого начала в этой традиции меня привлекла открытость миру и его проблемам».

Еще в возрасте семнадцати-восемнадцати лет, когда Александр интенсивно готовился к церковному служению и много изучал патристику, он видел, что к вере начинают тянуться люди преимущественно образованные, то есть те, кто имеет возможность независимо мыслить. Отсюда он сделал вывод о том, что священник должен быть во всеоружии. Он не видел в этом ничего от «тактики» или «пропаганды». Пример Святых Отцов оказался для него достаточно красноречивым. Александр понял, что усвоение культуры нужно не просто для того, чтобы найти общий язык с определенным кругом людей, а потому что само христианство есть действенная творческая сила.

Когда в возрасте девятнадцати-двадцати лет Александр изучал раннехристианскую историю и писал о ней, он убедился в том, что в его мыслях нет надуманного реформаторства, поскольку они следуют по пути, проложенному традицией. «Традиции святоотеческой христианской культуры противостоял апокалиптический нигилизм, вырождавшийся в секты, а также бытовой обрядоверческий консерватизм, который питался языческими корнями, и, наконец, лжегуманизм, пытающийся осуществлять призвание человека вне веры», — писал он. Под знаком этого противоборства Александр и пытался понять (и описать) историю Церкви. Когда он познакомился с «новым религиозным сознанием» начала XX века в России, стало ясно, что «новизна» его относительна, что оно уходит корнями в ранние времена и само Евангелие. Хотя Новый Завет прямо не касался вопросов культуры (ибо по своей природе он глубже ее), но в его духе содержалось всё, что должно было породить линию, ведущую через апостола Павла к святым Юстину, Клименту и далее к классическим Отцам.

О католической церкви в то время Александр больше всего сведений получал из антирелигиозной литературы, но как только стали доступны более объективные источники, он увидел, что в ней, если говорить о послепатристических веках, творческая и открытая к миру тенденция получила широкое развитие (при этом слепая идеализация католичества была всегда ему чужда). Это открытие послужило исходной точкой для его экуменических убеждений.

В самый разгар изучения католичества (в возрасте 21–22 года) Александр в свободное от занятий в институте время работал в епархиальном управлении истопником и близко соприкоснулся с разложением околоархиерейского быта, которое очень его тяготило. Он понял, однако, что, с одной стороны, церковный маразм есть порождение уродливых условий, а с другой — он уже слишком хорошо знал (изучая Средние века) теневые стороны жизни и истории западных христиан и пришел к выводу о том, что маразм есть категория интерконфессиональная, а не свойство какого-то одного исповедания.

Его отношение к протестантам (и в частности к баптистам) было сложнее. Александр очень ценил евангелический, профетический, нравственный дух, присущий протестантизму. Приехав в 1955 году в Иркутск, он в один день посетил православный собор и баптистское собрание. Контраст был разительный. Полупустой храм, безвкусно расписанный, унылые старушки, архиерей, рычащий на иподиаконов, короткая проповедь которого напоминала политинформацию, а с другой стороны — набитый молитвенный дом, много заводской молодежи, живые, прочувствованные проповеди, дух общинности; особые дни молодежных собраний, куда Александра приглашали. У других протестантов Александр нашел сочетание веры и библейской критики. Он не был согласен с основными установками «Истории догматов» Гарнака, которую тогда изучал, но находил в ней много ценного. При этом Александр, безусловно, не мог примириться с тем, что протестанты оторвались от единства Церкви, считая, что иерархический строй (не говоря уж о таинствах) необходим, ибо создает возможность для Церкви быть реальной силой в мире.