Читаем Отец Александр Мень полностью

Из письма Веры Яковлевны Розе Марковне Гевенман, написанного летом 1955 года: «…Алик вернулся из своей поездки в Ленинград. Сейчас он интенсивно готовится к отъезду в Иркутск: переплетает книги, переписывает и укладывает свою библиотеку. Трудно мне отпускать его в такую даль и на такой неопределенно долгий срок, да ему и самому это не легко. Но он умеет смотреть вглубь вещей, в тот неведомый нам смысл, которым строится и направляется наша жизнь на пути к своему наиболее полному осуществлению. А в моем сердце так остро переплетаются все нити настоящего, прошедшего и будущего, что иногда не умею с собою справиться… Прости, Розочка, пишу тебе об этом оттого, что ты всегда так хорошо, чутко понимаешь всё…»

«В августе 1955 г. мы погрузились в общий вагон почтового поезда Москва — Иркутск (институт оплачивал только сидячие места), помахали родителям и пятикурсникам и поехали, — продолжает Валентина Бибикова. — Тогда паровоз, дымя на всю округу, тянул вагоны до Иркутска шесть суток, останавливаясь на полустанках, а иногда и в поле. У нас было несколько гитар, два аккордеона и неограниченное количество крышек от котелков. Думаю, что пассажиры других вагонов нас побаивались.

Иркутск встретил нас малым количеством асфальта, большим количеством копоти в воздухе, извозчиками, концертами Вертинского и Козина, изумительной резьбой деревянных наличников, еще сохранившимися бревенчатыми особняками Трубецкой и Волконской и древним зданием института, на фронтоне которого сквозь побелку проступала надпись: „Сиропитательный дом госпожи Медведевой“. Сиротами мы себя не чувствовали и допущенные (только после бани) в стены бревенчатого общежития, побросали пожитки и поехали работать на уборку урожая в колхоз (до станции Тыреть, дальше — грузовиком)».

Александр заранее отказался от общежития — возможность работать в уединении была для него крайне важной. С Глебом они приняли решение жить вдвоем. У знакомого верующего нашлись друзья в Иркутске, поэтому по прибытии туда отправились к духовной дочери отца Сергия Орлова (под началом которого Александр впоследствии будет служить диаконом в Акулове). Она отвела их в семью, у которой для них сняли комнату. Это была замечательная семья верующих церковных людей, духовным центром которой была мать, малограмотная женщина большой внутренней культуры, ума и такта. Александр с Глебом вскоре почувствовали себя там как дома.

Факультет товароведов было решено оставить в Балашихе. Алик и Наташа три года вынуждены были жить в разных городах. В своих письмах он постепенно раскрывал Наташе свое мировоззрение, готовил ее к будущей совместной жизни. Вот как Александр описал ей дорогу в Иркутск:

«Здравствуй, Наташенька! Вот я и приехал. Посмотрел на Урал, на Саяны, на Енисей, Обь, Иртыш, целину и пр. и пр. Всю дорогу мы ехали с шумом и песнями, причем довольно заунывными. Привезли нас в какой-то мрачный двухэтажный сарай. Это здесь лучшее общежитие… Только одно мне, моя милая, спасение: это воспоминание и книги. Ребятам лучше. Они вместе. Я рад был бы с ними, но нельзя. Мои тома ни в какое общежитие не влезут, да и заниматься я не смогу в такой обстановке. Улочка, на которой я живу, такая, как в Загорске…»

«Месяц в колхозе прошел как сказочный сон, — пишет Валентина Бибикова. — Мы жили в каком-то сарае под названием „клуб“, где были только нары с соломой и стол. Готовили еду на костре и активно засыпали хлеб в „закрома Родины“. Было три бригады в три смены: одни вкалывали, другие спали, третьи бежали на охоту, так как колхозное начальство почему-то считало, что есть нам необязательно. Так что надо было самим добывать еду. Вокруг были золотые сентябрьские сопки, великолепная охота, а ежедневные тетерева и дикие утки иногда разбавлялись домашними гусями, опрометчиво отошедшими от деревни на далекое расстояние.

Жизнь была замечательная. Все слегка одичали. Алик Мень вместе со всеми отрастил бороду. В телогрейке, с полевой сумкой и при бороде он был весьма импозантен. От всей этой оравы парней (в Тырети я была единственной девчонкой) он отличался лишь тем, что если не работал на „закрома“ и не спал, то читал и писал. Он ухитрялся читать и писать даже во время работы. Как-то раз я обнаружила его в картофелехранилище, где он отгребал картошку от лука. В промежутках между подъезжающими машинами он что-то писал, положив сумку на колено».

И снова — письмо Алика Наташе: