Читаем Отец полностью

Отец

А по переулку прыгали испуганные воробьи. Они вспархивали и, успокоившись, оседали, продолжая что-то клевать. Они оглашали улицу коротким чириканьем, сливавшимся в общий хор воробьиного разговора. Это они подобрали остатки пирожного, выпавшего из Генкиных рук.

4

Она открыла дверь Саше и, ни слова не говоря, вытирая руки о клетчатый несвежий передник, заторопилась в комнату, шаркая туфлями, у которых осели задники. Когда он сказал ей: «Здравствуйте» — она не ответила, продолжая шагать, повернувшись к нему спиной, тяжелым шагом грузного человека.

Бабушка Гены и Ани была приземиста, широка в плечах, с короткой шеей и розовым полным лицом, из тех, что принято называть симпатичными лицами.

— Ну что ж, садись, — сказала она. — Эх ты! Кавалер с пирожными…

— Что?

— А то, что из молодых, да ранних, Я бы тебя, уважаемый, попросила к нам больше не приходить. «Вот тебе бог — вот порог», как говорится no-русскому, по-простому.

Он смотрел, моргая, в ее округлившиеся глаза и даже слегка приоткрыл рот… Саша чувствовал, что перед ним человек несгибаемой, наглой твердости. Он таких людей никогда не видел.

Глаза старой женщины усмехались, глядя к растерянное лицо Саши. Под этим взглядом он почему-то начал краснеть. Стыдная, жгучая краска залила его шею, лоб, уши…

— Вот то-то, — сказала она, как будто заранее была уверена в его мгновенной капитуляции… — А то детей как есть совершенно разбудоражил, таскал под окна тюрьмы! Это же на-а-адо выдумать! А вдруг Надежду лишат за это свидания или еще чего? Ты это в уме держал или только то, как бы в душу влезть нашей Аннушки, пользуясь круглым ее сиротством?!

— Что-о-о?! Я… я же эти совершенно не для себя, Я не хотел одних… И Генка, Генка меня просил!..

— Ма-а-ало ли что! А если Генка тебя попросит влезть на крышу — и вниз головой? Это еще не правило, если ребенок просит. А где твое собственное рассуждение?.. Лучше бы ты за собой глядел. Вот! Весь как есть пунцовый. Еще бы — разве не срамота? Безотцовщина! Драть не драли, драть было некому… У наших хоть бабка есть, человек с головой и толком. А у тебя…

— Я уйду!.. Не беспокойтесь, пожалуйста. Сам, сам уйду. И если вы даже будете просить…

— Сопляк! — сказала она презрительно.

Он шел, почти бежал не помня себя к входной двери. Они поспешала за ним, громко хлопая задниками комнатных туфель.

И вдруг из короткого коридора, примыкавшего к кухне, выглянула Аня и тотчас отпрянула. Видно, надеялась, что он ее не заметит. Предала! Рассказала!.. Ему и в голову не пришло, что об их походах к тюрьме и пирожных мог проговориться Генка.

Саша сгорал от стыда и ярости.

Выйдя па улицу, он забрел в ближайшую подворотню и прислонился плечом к стене.

Уснуть бы, что ли! Проснуться и все забыть. Так стыдно, такое жуткое унижение… Только со мной можно так разговаривать, с другим бы она не посмела, нет. С тем, у кого отец! И сказала: «драть». И Анька, наверно, слышала!.. Драть! Меня!..

Ему сделалось стыдно собственных мыслей. Он вышел из подворотни, побрел по улице, так низко опустив голову, словно искал монету. Саше казалось, что он ничего не видит вокруг себя.

Да что же это такое?.. Как это возможно? Ведь это я ее вызвал, когда они потеряли голову! Ведь это их мама, а не моя! И я каждое воскресенье, каждое воскресенье… Да я бы лучше ходил на каток!.. Что они — сумасшедшие, не понимают?

Саша брел по улице, Вечер был воскресный. Город похож в этот час на фойе театра — на улицах множество незнакомых, хорошо одетых людей. Вот и сам театр. Уже затеплился его куб. На Театральной площади, прижимаясь друг к другу, уже стоят автобусы и легковые. Всюду в воздухе оживление, запах весны, ее дальних ветров. И почему-то непередаваемое ощущение радости, как бы заполнившей собой город. «Меня чисто случайно не драли, когда я был маленький! Только потому, что нет у меня отца», — останавливаясь, вспоминал Саша.

Из гостиницы шумно и торопливо шагали артисты, приехавшие из Минска, хохотали, переговаривались.

Жаркое дневное солнце уже растопило снег, но к вечеру молодые лужи схватились льдом: очень скользко. Огни, огня… Еще немного — затеплятся окна в домах.

«Нет!., Я сейчас не пойду домой… А куда? Да в театр! Прорваться в театр… За это я бы опять уважал себя».

Он шел и шел, убыстряя шаг, разглядывай грязный снег, лужи, затянутые ледком.

И вдруг поскользнулся и полетел. Лежал распластанный на тротуаре и от душевной боли не мог подняться.

— Ты очень сильно зашибся, мальчик?

— …

— Так чего ж ты стонешь?

— Ничего… И это… это никого не касается. Хочу и лежу. И стону.

— Ты куда? Давай я тебя провожу, обопрись о мое плечо, — говорила старая женщина.

— Ни за что!

— Почему? Обопрись, дурачок. Живей.

— Но я — в театр…

Женщина покачала седой головой.