«Да ведь у вас, голубчик, талант! – пророкотал профессор Оболин. – Признаться, лет тридцать не получал такого удовольствия от рассказа. Однако, друзья мои, время позднее. Так что поблагодарим-ка нашего… хм, докладчика, да и баиньки».

И тогда Настя просто взяла его руку, и персты ее были холодны, и совсем не нужно было что-то говорить, а лишь пройти десяток метров до сиреневой бусиковской палатки, а там…

7

А там она вытянулась поверх его целомудренного спальника, убрав сцепленные в замок ладони под затылок, а он, дрожащий, потеющий, задыхающийся, положил свою трепещущую лапу на тонкую Настину лодыжку, скользнул выше, выше, до заветного колена, и юбка ее ощетинивалась складками, а длинные, бессердечно длинные ноги никак не кончались, и тогда она, сжалившись, расстегнула потайную пуговичку, на которой, видишь ли, все и держалось, а больше там ничего и не было, и сама вжикнула молнией Бусиковых брюк, поощрительно проведя по его естеству – в чем, признаться, не было никакой надобности, одна приятность, – и с тихим смешком застонала, успев проговорить лишь, что у нее все под контролем, что он может расслабиться и ни о чем не думать, а все дальнейшее, все их извивы и покусывания, и быстрый шепот, и сдавленные вскрики – один, другой, третий, четвертый – никого, кроме них, уже совершенно не касаются.

Потом Настя погладила редкие Бусиковы волосы и он, уже спящий, судорожно подался вперед, будто все еще продолжал быть в ней, затем подхватила нехитрый свой наряд и вышла в ночь. Легкий бриз подтолкнул ее к берегу, и Настя, не в силах противиться, спустилась к пустынному пляжу. Движения ее были ломки, а взгляд из-под сведенных бровей с каждым шагом вновь обретал присущую ему обычно диковатую отстраненность. У самой кромки Настя протянула к воде ногу, позволив набегающей волне лизнуть кончики пальцев, провела ладонью по левой груди, слегка задержавшись на сосце, и наконец решившись, сделала несколько быстрых шагов, перед тем как нырнуть.

Отплыв на показавшееся ей достаточным расстояние, Настя перевернулась на спину и раскрылась навстречу морю – бесконечному, ласковому, неутомимому.

8

И стало утро.

Полог палатки, обезопасенный нежной сеткой от насекомой бестактности, отдернулся, и миру явился Бусик. Бусик новый, Busicus novis – как наверняка определил бы его досужий рубрикатор на своей заемной латыни. Но и тот не посмел бы прибавить к сочиненному им таксону уточнение vulgaris, ибо ничего, совсем ничего обыкновенного тут не было. То был Бусик счастливый, Бусик устремленный, Бусик сияющий (lucetis! – пискнул бестактный классификатор, но на него зашикали) – словом, Бусик той стадии разделенной влюбленности, когда грядущее мнится упоительно прозрачным на много-много лиг и лет вглубь, а любые мыслимые препоны суть не более чем стилистическая фигура, употребленная не к месту.

Он бодро принял душ, избавившись от сладкой испарины и Настиного запаха – но не памяти о нем; бодро уплел рисовую кашу с зажаренным рыбьим хвостом, запив завтрак стаканом чая приятно-коньячного колеру; бодро осведомился о назначенном для него участке работ (расчистка вскрытого несколькими днями ранее скифского захоронения, вполне заурядного, но бывали, знаете ли, прен-цен-денты).

Последнее дало ему повод спросить о Насте, чьи карандаш и блокнот могли, при известной снисходительности фортуны, оказаться при деле. Настя, однако, уже была ангажирована командующим на руинах капища Деметры Саакянцем, так что Бусику, плетущемуся позади загорелых, белозубых и голоногих студентов, оставалось лишь утешать себя тем, что шесть часов не срок, а досадная заминка, после которой воссоединение окажется лишь слаще.

И точно: работа захватила его. Первый же час копа принес останки ножа с прекрасно сохранившейся костяной рукоятью, с мелкой резьбой охотничьих сцен – и Бусик задохнулся, воображая, как Настя склонится над ней, перенося оставленные резчиком извивы на бумагу.

Наконец скомандовали шабаш. Хабар надежно упаковался в контейнеры, кои Бусик, разумеется, не доверил бы никому, в тачку запрыгнула рысьеглазая сибирячка Людмила – и с тем же веселым гомоном и грохотом неутомимая ватага сыпанула обратно в лагерь.

Однако и тут трогательной сцены не вышло: Настю мигом взяли в оборот, определив фиксировать исторгнутые из небытия реликвии.

Добыча, точно, была доселе невиданная: россыпь гемм времен едва ли не Перикловых, одна другой краше. Саакянц, удачник, триумфатор, выступал фертом, но тут же забывался, начинал кудахтать вокруг сокровищ, охаживая любопытствующих ревнивым взглядом. Громадный, мохнатый, нависал он над Настей истинным абреком.

Бусик изнывал поодаль, не смея приблизиться, покуда наконец его не погнали трапезничать. Обеденный кусок не лез в горло.

После – после опять завертелось.