Читаем От выстрела до выстрела (СИ) полностью

— Извини, я сейчас, — сказал ему брат и двинулся на перехват уходящих Нейдгардов. Если бы не истекало время, в которое можно подойти и поговорить, он бы так и не решился, но пришлось заставить себя. Пан или пропал. Сейчас или никогда. — Ольга Борисовна!

Она остановилась. Наконец, выпрямила шею и подняла лицо. Пола шляпы, как театральный занавес, открыла его. Её светлые, покрасневшие глаза, мягкий контур черт, вьющиеся русые локоны, выглядывающие из-под шляпы.

— Примите мои искренние соболезнования, Ольга Борисовна.

Миг растерянности. Кивок. И тихий, но твёрдый голос:

— И вы примите мои, Пётр Аркадьевич.

Отойти бы с дороги и дать им уйти, но как же сложно это сделать! Он перевёл внимание на Дмитрия, чтобы не выглядеть непочтительным:

— Я думаю вызвать на дуэль Шаховского.

Дмитрий от удивления подался корпусом назад. Разве что руку к сердцу не приложил.

— Господи! Пётр, это ужасная идея.

— Я должен.

— Пожалейте родителей! Он ведь и вас убьёт!

— Не обязательно…

— Я там был, и я заверяю вас, что шансов никаких. А вы как стреляете?

Пётр понимал, что вопрос не содержит насмешки — откуда студенту, а не военному, вообще уметь стрелять? — только дружескую заботу. Да и мало кто знал, что у него врождённый ревматизм правой руки, от того и почерк ужасен, и мало что он крепко может в ней держать. Но он также знал, что на него смотрит Ольга, любившая, а, точнее, всё ещё любящая Мишу (разве смерть вмиг перечёркивает чувства?), офицера, что был способен на такого рода поступки. И если он не последует примеру брата, то ничего не будет стоить в её глазах.

— Я подготовлюсь, научусь стрелять…

— Пётр, — Дмитрий осторожно взял его под локоть и отвёл чуть в сторону, — Миша хотел, чтобы вы позаботились обо всех после его смерти. Прошу вас, не лишайте нас ещё одного хорошего человека.

— Я бы предпочёл избавиться от плохого, вы сами сказали, что Миша был прав, а князь Шаховской — зазнавшийся болван!

— Тише, если вы скажете это ещё громче, то до него дойдут слухи и он сам вас вызовет.

— Я этого не боюсь!

— Пётр, Миша хотел, чтобы вы присматривали и за Олей, — Дмитрий глазами повёл к сестре, — он так переживал о том, что с ней будет!

— За Ольгой Борисовной? — дыхание на секунду спёрло. Он повернулся к ней. Она, оказалось, тоже смотрела на них, и восприняла это как сигнал окончания беседы. Подошла.

— Надеюсь, что Дима отговорил вас от этого опрометчивого поступка, Пётр Аркадьевич?

— Вы тоже не хотите, чтобы я… отомстил за брата?

— Нет. Пётр Аркадьевич, я совсем не хочу, чтобы и вы подвергли себя этому риску.

В прошлом году, когда он приехал в Санкт-Петербург и Михаил представил ему свою избранницу, она, посчитав его ещё ребёнком, назвала «Петя», но, поинтересовавшись, сколько ему лет и узнав, что он получил аттестат зрелости, смеясь, исправилась на «Пётр Аркадьевич» и, хотя он был младше неё на три года, с тех пор так и обращалась. И тем не менее, всегда в этом её «Пётр Аркадьевич» слышался подтекст: «Но это я не всерьёз, ведь ты — ещё мальчик».

— Слышал, Пётр? — Дмитрий похлопал его по плечу, в этот горький, объединивший всех день перестав «выкать». — Так что, выкини из головы.

— Нет, я…

Но Нейдгарды уже тронулись. Ольге, у которой заканчивались душевные силы и выдержка, хотелось поскорее уйти с мрачного кладбища, где обрёл свой последний приют её жених.

Пётр и Саша снимали квартиру на Васильевском острове, неподалёку от университета, минутах в десяти ходьбы. Сумерки сгущались и со стороны Невы тянуло холодом. Братья молчали, погружённые в траурные мысли.

— Мне нужно раздобыть револьвер, — произнёс старший, нарушив тишину.

— Что⁈ Зачем? — удивился Саша, остановившись.

— Затем.

Пытаясь понять, к чему это было сказано, что задумал Пётр, Саша вернулся к случившемуся, похоронам, дуэли, из-за которой всё к ним и пришло.

— Не скажи, что тоже стреляться будешь?

— Буду.

— А как же твоя рука?

— Ничего, натренироваться можно. Главное револьвер купить. Отец бы легко его достал, но ему я ничего говорить не хочу.

Вдруг откуда-то сзади раздалось:

— Столыпины! Столыпины!

Братья оглянулись. Судя по одежде и стрижке — это был студент. Он приближался к ним и, когда оставалось шагов тридцать, они его признали.

— Вернадский! Что ты тут?

— Иду от Ольденбургов, издалека увидел вас, сворачивающих, и решил пойти следом.

— Дело какое-то? — продолжил интересоваться Пётр.

— Хотел пригласить вас к нам заглянуть завтра. Мы снова собираемся.

— Для чего?

— Как для чего? Говорить о будущем России! — вдохновенно произнёс Владимир Вернадский, учившийся с ним на одном факультете и том же естественном отделении. Они поступали вместе прошлым летом.

— Что о нём говорить? — нахмурился Пётр. — Хотите улучшений — делайте. К чему все эти разговоры?

— Так прежде знать нужно, что делать! Обсудим, и примемся за дело!

— Отчего нельзя это в университете обсуждать? С профессорами.

— Да как-то в своём кругу свободнее, проще… Книги можно все обсудить, — подчеркнул Владимир, обозначив, что цензура не разрешает читать многое, а потому и публично говорить нельзя о том, что ты это всё же прочёл.