Читаем От отца полностью

Отвлеченный этими раздумьями, он не заметил, что за заборами вдруг громко и как будто бы разом заскулили собаки, а Васса, все время шедшая впереди него, исчезла. Через два дома свороток до реки. Может быть, туда? Но добежать до угла он не успел, Васса окликнула его со спины:

– Миленький, ты никак другую любушку себе нашел?

Он почувствовал, как ощетинились волосы по всему телу, как гулко и тяжело забилось сердце, как внутренней утробной судорогой свело дыхание. Он словно подглядывал за собой в щель между двумя деревяшками: резко обернулся, зашарил глазами по пустой темноте. Голос Вассы снова рассек тишину у него за правым плечом:

– Иди домой, миленький. Всякий дом хозяином держится.

Не оборачиваясь, он спросил:

– А хозяйка моя как же? Придет ли?

Вместо ответа в ладонь его ткнулось что-то теплое, неповоротливое, гладкое. Он поднес трясущуюся руку ближе к глазам и пошарил пальцами по испачканной в помете белой поверхности. Это было куриное яйцо.

Он долго стоял посреди улицы, прислушиваясь к звукам, и не мог обернуться. Наконец, насмелился, пробежал глазами пустую дорогу и опять уперся взглядом в поворот. До реки он добирался долго, как во сне. Поднимал ногу для того, чтобы сделать шаг, и нога отчего-то зависала в воздухе, не желая опускаться на землю. Плутал по нездешним безмолвным закоулкам, запутываясь в своей тоске, как в вате. Когда он, не помня себя, вышел к реке, яйцо в его руке зашевелилось.

Васса вылупилась перед ним из плотной речной немоты, хлестнула незнакомой осклизлой наготой, оглушила свистящим птичьим дыханием:

– Что тебе нужно?

Он смотрел на нее мертвыми от ужаса и усталости глазами, невольно сжал кулаки; преждевременно хрустнула готовая к радости рождения скорлупа, мокрой тряпицей повис на его пальцах удушенный непроклюнувшийся цыпленок.

Мне сказали, папа, что если бы ты лег в больницу в сентябре и начал лечение, каналы, соединяющие печень со всем организмом, еще смогли бы пропускать через себя лекарство, и химиотерапия, возможно, помогла. Или ты действительно не понимал, что перед тобой в полный рост стоит гепатоцеллюлярная карцинома? Жил с ней и надеялся, что все будет как в добром святочном рассказе, где озабоченная лаборантка с длинными пушистыми ресницами и ногтями цвета спелой вишни вдруг перепутала анализы, и тебе вот-вот позвонят и скажут, что ты здоров. Ты всегда любил позднюю весну, когда стряхнувшая с себя остатки зимней отжившей скорлупы земля расправляет замерзшие онемевшие поры, примеривается к летнему теплу, примеряет на себя другую, полную жарких обещаний жизнь. Ты и сам был плоть от плоти этой майской свежей сини, этого гимна восходящему лету, этой вечной священной оттепели. И каждый май в мою ладонь, как в лунку на поле для игры в гольф, кто-то с упорством одержимого закатывает сырое теплое яйцо воспоминаний. Играй мяч, как он лег. Играй на поле, как оно есть. Если ни то ни другое невозможно – поступай по справедливости. Ты учил меня выдержке, папа, но это не моя чашка чая. Мой майский шар всегда попадает в древко флага, и я объявляю проигрыш лунки, удивляясь тому, как легко продавливается прочная на первый взгляд оболочка моего самообладания.